Карпатская разлука

Близился конец августа. Только началась последняя рабочая неделя. Именно в этот день должны были объявлять результаты с выставки. За почти целый месяц ту же самую площадь возле художественного музея посетило ещё несколько десятков талантливых людей. Конкуренция была очень большой, поэтому шансов на победу могло оставаться меньше, но братья свято верили, что именно картина Яноша одержит победу, пусть и глядя на картины и работы других, появлялись сомнения.
Иштван по-прежнему общается с Софией. Их взаимоотношения с каждым днём становились всё легче, но Иштван боялся ошиваться около её дома из-за страха перед её отцом, которого ни разу не видел, поэтому чуть ли не каждый день навещал её на рабочем месте, а в конце каждого её рабочего дня провожал её обратно. Прошло чуть более двух недель, а представление в театре всё никак не покидало головы как у Софии, так и у братьев. Янош постепенно начал смиряться с тем, что его брат постоянно ходит с девушкой, поэтому он постоянно ходит с ними и слушает их. Янош — хороший слушатель, но он всё также остаётся маленьким мальчиком по характеру, находясь вместе с Иштваном наедине.
Между тем, Иштван также боялся, что София рано или поздно предложит ему пожениться или ещё что. В глубине души он не был против, душу его терзало чувствами, которые напрямую показать он не мог, однако и согласиться на брак, чтобы эти самые чувства проявить, он не мог тоже, из-за этого у него часто портилось настроение в течение дня, но каждую секунду, которую он проводил вместе с Софией, он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле.
— А ты уверен, что результаты должны объявить именно сегодня? — Иштвана терзали сомнения по этому поводу. Он уже так привык к этому месту, что не готов был с ним расставаться. — Так не хочется прощаться. Большое ведь место, и человека здесь себе нашёл.
— Да заберёшь ты свою Софию, не переживай, хоть сегодня. — Яношу всё ещё не нравилось её упоминание из его уст.
— В пятницу нас выселят, надо будет успеть ей всё сказать.
— Да ты… — Янош тяжело вздохнул, отвернувшись. — Чего же раньше не додумался ей обо всём сказать, а?
— Не знаю. Так увлечён ею был, что забыл. Забываю с ней обо всём, понимаешь?
— Мне почему-то кажется, что до добра тебя это не доведёт.
— А ты не каркай. Я тебе уже сколько раз говорил, всегда с тобой на связи буду, если что. Поэтому тебя, дурака, с собой беру. Всё будет нормально, не паникуй.
— Да ты опьянён ей уже, нельзя так, Иштван, ну неужели ты не можешь этого понять? Ты ж её отца знаешь, что если он завтра её зарежет? Помнишь, после театра у неё синяк на руке остался? А ведь не было, значит били её.
— Знаю, что били, но что я сделаю? Может, же её забрать отсюда.
— Нужно. Сама же просит, умоляет уже тебя. Открой ты уже глаза, брат, любит она тебя, как же ты этого не понимаешь?
— Как она может меня любить, если мы общаемся дай бог месяц? Что может появиться у человека за этот месяц? Мы хорошо общаемся, и на этом всё.
— А кто мне постоянно жалуется, что обнять её никак не может?
— Молчи. Знаю, глупо это. Как заберу её, всё изменится, вот увидишь.
— В худшую сторону.
— Да не каркай ты, итак на душе плохо.
— Вот не станет её, что будешь делать?
— Да всё хорошо будет, неужели не веришь мне? Ты же видишь, я даже голоса на неё не поднимаю, ну как вот её может не стать, скажи мне. — Иштван поднёс руку к губам и задумался. — Ну, даже если её, вдруг, всё же не станет, я… я не знаю. С одной стороны, не знаю, когда это случится, да и не дай бог, конечно, может мы уже женаты будем, да детей иметь через пару лет.
— Ближе к делу. Представь, что это произойдёт завтра.
— Я не знаю, честно тебе говорю. Я уже много людей из-за этой войны потерял, больше терять никого не хочу. Я не знаю. Я ничего не знаю. Пожалуйста, давай не будем это обсуждать, я даже не хочу думать об этом.
— Хорошо, извини. В любом случае, обращайся ко мне, если вдруг что.
— Да ты итак служишь моей подушкой для нытья, мне уже стыдно тебе что-то рассказывать.
— Почему?
— Я постоянно срываюсь на тебя, мне стыдно просто, понимаешь?
— А мне нравится…
Иштван вздрогнул. Он не ожидал услышать эти слова от близкого себе человека. Его лицо мгновенно изменилось, он почувствовал отвращение с себя. — «Я кричу на него из-за своих пережитых травм, а ведь обещал себе никогда этого не делать. Как ему это может нравиться, Господи, что со мной? Что с ним? — Янош, прекрати, прошу, мне страшно. — Он не мог смотреть на него.
— Срывайся на меня чаще… мне…
— Молчи! — Он заткнул ему рот. — Пожалуйста. Янош, прекрати.
Янош лишь ехидно усмехнулся.
— Тьфу. Мерзость. Я сейчас уйду отсюда.
— Почему? Тебе разве самому не нравится кричать на меня?
— Нет, не нравится. — Он встал с кровати. — Я ухожу отсюда, доведёшь.
— Та ну нет, стой.
— Да что с тобой сегодня?
— Я не знаю, прости.
Иштван вновь тяжело вздохнул.
— Я уже не могу смотреть на тебя, мне страшно. С чего вдруг такая доверенность? Раньше тише воды, ниже травы был, а сейчас что?.. Дай мне выйти, не иди за мной.
— Стой… — Он схватил брата за руку.
— Изобью! — Сказал Иштван, отбросив руку.
Яношу лишь осталось с осознанием того, что он наговорил, продолжить сидеть на кровати. — «Я, что, правда ему сказал это?.. Почему мне нравится это. Мерзость. Правда мерзость. А… чем я вообще думал, Господи. Он же это всю жизнь помнить будет. Я не прощу себя, если он меня кинет, не прощу».
Прошло не менее получаса с момента их последней ссоры. Они часто ссорятся, в основном из-за Софии. Они и до неё часто ссорились, но именно эта ссора не давала обоим покоя. — «С чего вдруг он осознал, что ему нравится, когда его бьют? Его же никогда не били. Ну, ладно, я бил, каюсь, но я же не сильно, и в шутку. Эх, мне тяжело поверить, что он сказал это не в шутку. Мне кажется, или когда он это говорил, он аж дрожал? Или мне казалось… Господи! Почему я вообще об этом думаю, хорони меня Господь».
— Иштван, ты прости меня.
— Я всегда тебя прощу.
Они вышли на улицу.
— Кстати! — Вспомнил Иштван. — Когда ты меня взбесил, меня на стойке остановили, сказали, что тебе письмо приходило. Я его не читал, но, возьми.
Янош открыл письмо. Он рассматривал его абсолютно точно также внимательно, как и записку брата ранее.
— А-ха! Результаты объявят сегодня! И буквально вечером, внутри здания! Ну надо же, наконец-то.
— Как думаешь, каковы у тебя шансы?
— Да чёрт его знает, но и сам надеюсь на лучшее.
— Пошли за Софией тогда, предупредить же надо.
— Пошли уж, ладно.
И вот вновь, как это подобает привычке, через пару десятков минут братья уже оказались возле кабинета секретаря. Возле того самого кабинета, где работала София. Они вежливо постучались, но никто не открыл. Они ещё раз вежливо постучались, но по-прежнему им никто не сказал «входите», поэтому Янош решил перехватить всю инициативу на себя, начав интенсивно и непрерывно стучаться.
— Да чё ты дверь ломаешь, нет там никого.
Но Янош слушать брата не стал, и поэтому открыл дверь вопреки предупреждению «не входить без вызова».
— София, ликуйт… А, ой… — В кабинете никого не было, а Яношу осталось лишь застенчиво её закрыть.
— Говорю же, нет никого, ушла куда-то небось.
Внезапно София вышла из-за угла.
— Со-оня! Рад тебя здесь видеть!
— А что же вы здесь забыли, изволю спросить?
— Хотим тебя предупредить, что результаты объявят сегодня вечером! Не составишь нам компанию?
Глаза Софии загорелись искрами. Такими искрами, коих братья ещё не видели. Она даже обняла его, ведь поняла, что именно сегодня он, наконец-то, её отсюда заберёт. Для самого же Иштвана такая реакция была неожиданной, но всё же, со стеснением он обнял её в ответ.
— А во сколько? Я хочу успеть собрать вещи.
— В шесть вечера. — Вставил Янош.
— Ну, я попробую отпроситься… Но ведь предупредить начальство ещё нужно.
— Мы этим и займёмся. К себе тебя в городе устроим без проблем, как раз в ресторане место может найдём свободное. Меня в станице все знают, договоримся.
— Спасибо тебе, Иштван. Я не знаю, как тебя отблагодарить, спасибо! Ты не представляешь, как я счастлива. — Сказала она, приложив руку на сердце. — Наконец-то я уеду с тобой из этого сумасшедшего дома, спасибо.
— Хе-хе, не благодари! Ну, ладно, мы пошли, ещё раз постучимся.
Они пошли в кабинет заведующего, который, на удивление, был открыт, словно все заведующие оставляют свои двери открытыми, чёрт его знает, почему.
— Так, Янош, стой здесь , тебя видеть не должны. — Он оставил его возле лестничного пролёта. — Здравствуйте, товарищ начальник! — Сказал Иштван, постучавшись.
— Вы кто? Чего вам надо?
— Не узнаёте? Иштван Варош, пианист.
— А… кажется, слышал. Тот, что в греческом ресторане?
— Так!
— Ну, и чего тебе?
— Я бы хотел Софию Морозову к себе забрать, устроить, отпустить её сможете?
— Кто там заведующий? Димитр Чинтулов у тебя? — Он начал копаться в своих книжках, пока не достал какой-то справочник с телефонными номерами. — Я сейчас с ним поговорю, а ты выйди, я тебя позову.
Прошло минут десять, может пятнадцать, заведующий вдруг перестал говорить.
— Иштван! Заходи.
После входа возникла неловкая тишина, а заведующий всё перебирал какие-то бумажки. Спустя некоторое время, он сказал:
— В общем так. У нас в конце месяца намечается коллективная вечеринка для сотрудников. Я поговорил с твоим заведующим и… в общем, зови сюда свою Морозову, документ один подпишет и всё, она свободна.
Только Иштван развернулся и сделал шаг назад, как тут его прервал крик.
— Ты куда? Ты тоже подпиши. Вот, здесь, здесь и здесь твоя подпись.
— А что это?
— Что ты ручаешься за неё, а не бросишь на произвол судьбы. Я договорился — она, в обмен на культурное обслуживание нашего коллектива в ресторане. Устроит нам ваш Чинтулов товарищеский ужин по высшему разряду — и Морозова свободна. Если с ней что-то случится по пути до твоего города, отвечать будешь ты, понял?
— Да с радостью.
— Вот и отлично, подписывай.
После подписания Иштван позвал Софию в его кабинет. Ей уже нужно было подписать документ о добровольном увольнении. Оба документа, и её, и Иштвана, были написаны им от руки, хотя Иштвану он дал на подписание сразу же, будто его об этом предупреждали. Спустя буквально полчаса она, наконец, вышла из кабинета с расчётной книжкой на руках.
— Эх, радуйся, Соня, сегодня домой, ко мне!
— Я боюсь, как бы отец об этом не узнал.
— Ты главное удостоверение с собой возьми, всё остальное тебе в станице примерим. Я буду тебя ждать, до дома лично тебя провожу!
— Спасибо тебе, Иштван! — Она обняла его, ещё раз. Она даже заплакала. Это были слёзы радости. Иштван никогда её не видел такой счастливой. Он и сам был очень рад тому, что отцовские побои для неё наконец закончатся.
Дождавшись шести часов вечера все трое пошли в художественный музей. Софии и самой не терпелось узнать, выиграл ли Янош на выставке. Здание музея полностью воплощало в себе южнорусский неоклассицизм: главный фасад украшал массивный четырёхколонный портик коринфского ордера, увенчанный тяжелым треугольным фронтоном. Стены были богато декорированы лепными элементами, гирляндами и пилястрами. Висевший над главными дверями дворянский герб Алфераки всё еще оставался частично повреждённым после недавней войны.
Внутри троицу встретил монументальный вестибюль с величественной мраморной лестницей. Янош даже подсчитал количество её ступеней — ровно сорок одна. На втором этаже здания располагался просторный двусветный зал, где художники, томясь в ожидании, дожидались оглашения результатов. Первых трёх победителей вызовут лично в кабинет заведующего на награждение. Победители будут известны на всю губернию, а Янош очень хотел быть таковым, всегда. — Хоть где-то получу признание. — Отзывался он каждый раз об этой церемонии.
Итак, результаты повесили, однако, только в кабинете самого заведующего. Людей к ним не подпускали, и победители выяснятся только когда он сам лично их позовёт. Спустя полчаса он вышел с торжественным объявлением:
— Товарищи! Иностранные гости! Граждане! — заведующий поднял руку, призывая притихшую толпу к порядку, и развернул плотный лист бумаги. — Международная художественная выставка в стенах нашего художественного музея подошла к концу. Сегодня мы наглядно увидели, что пролетарское искусство и революционный авангард не знают государственных границ! Экспертная комиссия Губернского отдела народного образования после долгих дискуссий вынесла свой окончательный вердикт.
Он поправил очки, расправил лист бумаги и уткнулся в него.
— Итак! Третье место и похвальный диплом выставки присуждается нашему гостю прямиком из Чехословакии, товарищу Радомиру Свободе, за его глубоко реалистичный взгляд на страдание рабочего класса! Картина «Царский гнёт»!
В зале начали хлопать все, даже те, кто в выставке не участвовал и даже простые прохожие с улицы, что мельком услышали о процедуре награждения.
— Второе место и серебряную медаль Наркомпроса… — он сделал многозначительную паузу, обведя взглядом притихший зал, — …комиссия единогласно присуждает товарищу Яношу Варошу из Венгрии! «Отпуск — время для себя!» Золотые слова, достойные внимания народа!
София и Иштван радостно накинулись на Яноша с объятиями. Такими крепкими объятиями, что сказалось, что из него вот-вот вылетят все органы. Толпа вновь зааплодировала.
— И, наконец, первое место, золотой диплом выставки и главный денежный приз в золотых червонцах присуждается мастеру из братской Польской Республики — товарищу Юзефу Вишнёвскому за его выдающуюся индустриальную картину «Фабричный рассвет»! Да здравствует интернационал искусств, товарищи!
— Ура-а-а-а! — доносилось из толпы народу. По меньшей мере, здесь вокруг присутствовало не менее двухсот человек внутри и около тысячи снаружи. Все они радостно окрикивали победителя, а сам заведующий с улыбкой смотрел на всех трёх кандидатов. Как только толпа притихла, он сказал последнюю речь:
— Спасибо всем за участие, наши дорогие товарищи иностранцы, все ваши картины получились прекрасными, и мы долго не могли определить победителей среди них всех. Мы долго сравнивали более сотни картин, и пришли к выводу, что именно картины Юзефа, Яноша и Радомира заслуживают самого большего внимания среди всех остальных! Спасибо всем вам за участие! А счастливой троице прошу подойти ко мне в кабинет за награждением. Оставайтесь тут, товарищи гости. Это ещё не всё.
После того, как всех трёх победителей вызвали в кабинет, оказалось, что денежное вознаграждение получит не только поляк, но и венгр с чехом тоже. Янош получил семьдесят пять золотых червонцев, а Радомир — пятьдесят.
Все трое расписались в специальной ведомости Наркомпроса и получили свои деньги в купюрах. Для всех трёх это была очень огромная сумма, да для любого советского гражданина это огромные деньги, буквально месяцы или даже годы труда. Янош видел, как у поляка и у чеха едва ли не тряслось всё тело, когда они принимали эти деньги. После процедуры получения им выдали официальную благодарность за участие и вклад в советскую культуру, вместе с приложением на их родных языках, и сфотографировали, пообещав повесить фотографию на самом видном месте.
Ко всем трём победителям приставили вооружённую охрану, которая в течение дня была обязана сопровождать их по городу вплоть до поезда, победителей рассадят отдельно ото всех. Также всем троим дали официальное разрешение от Наркомпроса на вывоз валюты, так как Юзеф и Радомир вернутся на родину, а у Яноша она останется, как трофей.
Тем же часом София, Иштван и Янош пошли в гостиницу собирать вещи. Охрана за ними шла по пятам. Вещей было не столь уж и много, и уже через пять минут братья стояли собранные. После братья с охраной сопроводили Софию прямиком до её дома, при этом уговорив их не вмешиваться. Софии не было долго, минут десять, Иштван даже было начал волноваться, но она наконец вышла с заветным удостоверением.
— Отец спит, а мать ушла куда-то. Они не должны ничего знать, поэтому, давайте без шума. — Сказала она на удивлённые лица братьев.
Их аккуратно сопроводили до поезда. Вооруженная охрана уверенно расталкивала плечами толпу мешочников и народу, увлекая троицу молча за собой. Их посадили в отдельное купе и Иштван даже отдал охранникам честь на прощание.
— Спасибо тебе, Иштван, спасибо! — София не сдерживала слёз.