Карпатская разлука

Тем временем в зале было немного душно. Трижды ударил театральный гонг, занавес открылся, а лампочка, зажжённая на сцене тоже начала затухать. Оставшийся шум прекратился мгновенно, наступила короткая, напряжённая тишина, в которой слышно только, как за открытыми окнами театра стрекочут таганрогские цикады и доносится далекий гудок парохода из порта. Раздаётся щелчок, и у самой сцены ярко вспыхивает рампа — ряд нижних электрических ламп. Они бьют снизу вверх, отчего занавес кажется зловещим и огромным. Буквально за долю секунды там успело появиться уродливое, перекошенное из бархата кресло-трон, на котором уже сидел человек, подозрительно похожий на Николая Романова. Люди начали злостно освистывать, но в следующее мгновение свет снова погас.
Из оркестровой ямы раздавались первые аккорды — тяжёлая, тревожная, угнетающая мелодия скрипок, что сразу настаивала на трагедию.
Уже при следующей вспышке появляются ещё декорации, напоминающие тронный зал короля. Они не были реалистичными из-за послевоенной бедности, но наводили мрак. В следующее мгновение тот же человек, что только-только сидел на кресле вновь вышел с левого края сцены и опять уселся на тот же трон. Сам же актёр был одет в нелепый, из красного бархата костюм, который был даже меньше ему по размеру, а на нём была набекрень надета корона, а лицо самого актёра было бледным, как у восставшего мертвеца. Король с отвращением оглядывает свои владения, тяжело, со стоном опускается на трон и брезгливо машет рукой слугам, требуя цирюльника. Он без звука, одними мимическими жестами уже показывает всю свою деспотичность и ничтожность.
— Цирюльника мне сюда! — Приказным тоном сказал король, со скукой глядя в пол.
Стража принесла его, пригнав штыком к спине, отчего тот упал на землю.
— Слушаю вас, ваше величество! — Сказал цирюльник Аристид, согнувшись одним коленом, и виновато смотря в пол.
— Как же вы мне все надоели. — Продолжает король, швыряя что-то в цирюльника. — Дочь моя, Бланка, завтра пойдёт замуж за герцога, все слышали?
Народ молчит, а в зале слышен шёпот.
— Я что, неясно выразился? Все слышали, я вам говорю?
— Слышали, слышали, ваше величество.
— А ты, чего молчишь, салага, не уважаешь меня? Мою королевскую кровь? Да я с тебя…
— Нет! — Короля вдруг прерывает громкий женский крик. — Не буду я замуж за этого старика выходить!
— А я тебя, челядь, и не спрашивал, мне плевать, хочешь ты этого или нет, я сказал, что ты выходишь за него замуж, и всё. Не смей мне перечить.
Неожиданно на сцену врывается сьер Этьен, который с ходу, прямо с порога кричит королю:
— Урод! Народ голодает, а ты топишь его в крови! Убийца!
Король лишь гордо насмехается и велит страже вести его на казнь. Стража и сьер Этьен исчезают под его тщетные попытки вырваться из алебард. В этот момент из тени выходит Аристид — шут и королевский брадобрей. На нем пестрый, грязный халат, а в руках — кожаный несессер с инструментами. Он провожает взглядом арестованного министра и тихо, цинично говорит ему вслед: «Глупец. Пытался воевать словом с тем, у кого в руках топор». Когда Этьена уводят, комсомольцы на галёрке взрываются аплодисментами.
Затем, после небольшого затухания, сцена погружается в полумрак. Горит одна синяя лампа, имитируя ночь. Принцесса Бланка рыдает у окна, всё ещё не веря в завтрашнюю свадьбу. К ней подкрадывается Аристид. Он не утешает её, он говорит холодно и расчётливо: — «Завтра утром я буду брить твоего отца. Свадьбы не будет, ты не волнуйся. Я решу этот вопрос». Бланка в ужасе от его тона, но молчит. Аристид остается один на сцене. Он достает опасную бритву, раскрывает её — лезвие ловит луч прожектора и дает резкий блик в тёмный зал.
— Король — лишь лживый, бесполезный кусок мяса, который ничего полезного не делает, а только насмехается над слугами и своим народом. Завтра я с ним поговорю, очень хорошо поговорю. Эта вшивая хворь представляет себя королём, но он ещё не догадывается, что настоящая власть принадлежит тому, у кого в руках оружие.
Занавес падает, а зал раздаётся громкими аплодисментами и освистываниями.
Выходит капельдинер и громко говорит:
— Тридцать минут антракт!
— Нет, ну ты его видишь, прямо Николай Кровавый, ей-богу! — Говорил один из зрителей своей семье. — Вот именно таким он и был, сынок, слава богу ты не застал это время, не дай бог такое ещё раз пережить. — Внезапно он отворачивается от него и громко кричит на весь зал: «Слава Товарищу Ленину!» и также звонко свистнул. Толпа это услышала и подхватила, трижды крикнув: «Слава! Слава! Слава!».
После народ ринулся по кругу к единственному входу, через который он и заходил. Толпа была ещё больше и ещё шумнее, чем на входе. Все бегут в тот самый буфет, где Иштван покупал чай. Вся троица вышла едва ли не самой последней.
— Соня, в общем, спасибо тебе, спасибо, если бы не ты, я…
— Так брата-то своего не забывай, ха-ха!
— Мне с ним страшно, признаюсь тебе честно, но мне это нравится. — Он перевёл взгляд на Яноша. — Ну, как тебе?
— Николай второй правда таким был? — Ответил он глядя ему в глаза.
— Он свято верил, что эти байки про революцию — жидов заговор, оттого и реформы проводить не торопился, а ведь конституцию бы принял! — Ответила София. — Да и в целом он был нерешительным, за него все решения Распутин принимал, да жена его, а семьянин он наоборот был отличный, может, это его и погубило.
— А почему Кровавый?
— Позорно отдал Сахалин Японии, расстрелял безоружных на площади в Петрограде, тогда Петербургом назывался, ну и в первую мировую нас втянул, как же. Очень много жизней погубил, а ведь мог бы от престола отречься и жить спокойно, вот зачем ему всё это было нужно? И ведь не глупый человек был.
— Давайте на улицу выйдем, а-то душно здесь, находиться не могу, меня иначе я сейчас потужно¹ блевану здесь.
София усмехнулась, услышав слово «потужно». По-украински здесь, конечно, говорили, но не прямо так, чтобы в большинстве, а особенно иностранцы.
Они вышли во внутренний двор, где было темно, прохладно и пахло с моря и махоркой. Курили буквально везде, даже не стесняясь и не опасаясь пожара. Пепельницы были даже в самом зале. Что там, на троне самого короля была пепельница, что одновременно вызывало смех и пугало. Мужчины забивали буквально весь лестничный проход, как своими телами, так и дымом, из-за чего дышать становилось там попросту невозможно. Параллельно с этим, даже со внутреннего двора было слышно, как они двое ещё и спорили, что будет дальше:
— Я те говорю, Аристид этот короля прирежет, и там дальше анархия начнётся, он-то небось власть в свои руки возьмёт, да ещё больше её во тьму затянет, так и до еще бескровного недалеко.
— Это как?
— Когда верхушку защищать будет просто некому. Царя будут ненавидеть ещё больше, если под его правлением страна тянется вниз, особенно после обещания сделать жизнь народа лучше. Свергнут его. Такие люди у власти обычно долго не задерживаются.
— Так короля или Аристида свергнут, я понять-то не могу.
— Обоих. Только если первого убьют на доверии, второй тупо всех своих прирежет, чтоб не зарезали. Ты ведь этого-то слышал, у него мания величия якась,² богом себя считает, разве такие люди могут править страной?
— Так а третий тогда кто будет?
— Тот, кто свергнет второго, и вот уж на него и будет вся надежда, ибо он придёт по чесноку. Вот Николашка-то ушёл, и власть народу перешла, а Аристид-то кто? Придворный, значит близкий к нынешней власти короля, а значит и будет по-старому править, по-своему, только ещё жёстче, вот его и невзлюбят и свергнут также, только уже не свои, он же им платить и лелеять их будет, а народ, вот тогда люди и заживут. Понимаешь, в чём соль?
— Тяжело всё это. Политика. Вообще я ей не интересуюсь, не понимаю.
— А надо. Чем больше народа будет интересоваться политикой, тем больше шансов что-то изменить.
— Ладно, мужик, слушай, это уже на реализм походит. Ты бы потише отзывался, слушают же.
— Я сына и брата на этой войне потерял, мне терять уже нечего.
— Пойдём обратно уже, жёны ругаться будут. Прими мои соболезнования.
Братья с Софией всё это отчётливо слышали. До конца антракта оставалось десять минут, поэтому они спешно пошли обратно. Иштван уже успел отдышаться, а на улице стемнеть. Они вернулись и сели на свои места. Представление вновь продолжилось:
Утро. На сцену выкатывают массивное кресло. Король выходит в одной белой рубахе до пят — без короны и мантии он выглядит совсем жалким, как старый мешок. Он садится в кресло, откидывает голову. Аристид взбивает мыло в медной чашке. Помолка капает на пол — в тишине зала этот стук капель кажется огромным. Он мажет лицо Короля густой белой пеной, закрывая ему рот, чтобы тот не мог говорить. Затем он берёт ремень и с мерзким шуршанием начинает править на нём бритву. Король пытается что-то промычать сквозь пену, продолжая высокомерно тыкать пальцем. Аристид заносит бритву. Секундная пауза. Одно резкое движение руки — он ведет лезвием по горлу. Король дёргается, хрипит, из-под салфетки брызжет театральная кровь. Он замертво валится из кресла на пол, пачкая белую рубаху красным. В зале встала мёртвая тишина. Аристид стоит над трупом, тяжело дыша. Бритва в крови. В зал вбегают стражники, придворные и принцесса Бланка. Аристид раскидывает руки и орёт им: «Вы свободны! Я убил тирана! Склонитесь передо мной, я ваш освободитель!». Однако вместо радости толпа пятится в ужасе. Принцесса Бланка падает на труп отца, пачкается в крови и истошно визжит: «Убийца! Что ты наделал! Повесить его!». Стражники набрасываются на Аристида, валят его на пол и начинают жестоко бить ногами. Избитый Аристид, харкая кровью, кричит свои последние слова прямо в лицо зрителям: «Рабы! Вы не хотите свободы! Вам просто нужен новый кнут! Вы заслужили своих палачей! Заслужили, все, сволочи!». Его утаскивают на виселицу. На пустую сцену, где лежит труп Короля в луже крови, медленно падает тяжелый красный занавес. В оркестре грохают похоронные тарелки, а издалека даже слышно что-то похожее на пианино.
В следующее мгновение зал разразился визгами и свистами:
— Прирезали его всё таки, ха-ха! — Говорил же, прирежут!
Иштван на мгновение задумался:
— А ведь как в реальности, крепостное право-то отменили, людям свободу дали, а царя убили по итогу. Людям и вправду нужен был новый кнут. Они его получили. Странные. Неужели у людей за столько лет крепостного права сформировалась болезненная привязанность к своим агрессорам-хозяевам? И как это называется? Человек — поистине странное создание.
Люди встали и начали  аплодировать, и эта троица не исключение. Всех, кроме Иштвана, переполняли эмоции, а тот стоял с каменным лицом, как обычно. Во время представления, казалось, даже плакал, но не от счастья, а от страха, постоянно отворачивался, то к Софии, то к Яношу, не находил себе места, и чувство тошноты преследовало его всё представления, оное тоже появилось скорее из-за страха перед человечеством, чем от духоты, да и аплодировал он с особой неохотой, словно делая одолжение.
После представления оркестр исполнял стих Сергея Есенина в музыкальном сопровождении:
И, сев со мною рядом,
Она шептала мне:
«Смирись, моя услада,
Мы встретимся у сада
В небесной стороне…».
После того, как народ разошёлся, Иштван чуть ли не в спешке выбежал на улицу, жадно вдыхая воздух.
— Ну вот зачем же ты меня звал сюда, если боишься, м? — София смотрела на Иштвана с презрением.
— Да я не думал, что мне будет так страшно здесь, ты уж сама извини, что заставил тебя переживать, ладно хоть вам с Яношем понравилось.
— О себе хоть думай, я же не знала, что у тебя настолько всё плохо.
Янош тоже беспокоился за своего брата, но очень боялся говорить ему что либо видя его вместе с Софией, и она это порой замечала. — «Сюр какой-то. Ладно этот войну пережил, другой-то что? Н-да. Болезненная привязанность это тяжело, это страшно. Иштван ведь и вправду хороший, я же вижу это, ну вот, как я могу его оставить? Почему я вообще об этом думаю, господи, что я за человек.»
Время было почти девять вечера, поэтому троица направлялась провожать Софию. Ей тоже было страшно, ведь она знала, что дома ей влетит. — Я ведь уже взрослая женщина. Почему я должна слушать какого-то мужика!? Я в праве сама решать с кем быть и жить, я не хочу спрашивать у него разрешения никакого, чтобы просто на улицу подышать выйти. И ведь его каждый раз приходится упрашивать, чуть ли не на коленях стоять. Господи, Иштван, забери меня отсюда, прошу тебя, ты же не местный, в Будёновке живёшь, я если к тебе уеду, он меня там в жизни не найдёт, ты только забери, хоть завтра бы с тобой уехала.
— Ох, Соня, тихо, ты чего? Ты не переживай главное, ты в любое время можешь приходить ко мне, а отъезжаем мы в конце месяца, ещё успеем наобщаться с тобой, ты не…
— Я не хочу чтобы ты меня здесь одну бросил, дурак! Мне нравится быть с тобой, и я не хочу снова остаться здесь одна с тираном, понимаешь, я устала уже от такой жизни, Господи, я на стену уже лезть готова, лишь бы меня забрали наконец отсюда, пожалуйста.
Это прозвучало слишком жалобно и не могло пройти мимо ушей братьев. Эти слова моментально вызвали у них к ней сочувствие. Между тем, они уже были рядом с домом, где жила София. Всё, что им оставалось, это лишь распрощаться и уйти, но София крайне не желала сего делать, уж очень сильно она хочет быть с ними.
— Соня, ты можешь приходить к нам в любое время, если меня не будет, то Янош будет точно. Он сутками в квартире этой проводит, ты, если что, у него всё спрашивай, хорошо?
— Хорошо. — Она застенчиво опустила глаза в пол.
Иштван немного заколебался.
— Скажи, ты ведь можешь без его ведома уйти как-нибудь из дома, незаметно?
— Да он меня убьёт, если узнает, ты что, смерти моей хочешь?
— Ни в коем случае, я просто спросил, прости пожалуйста.
— Всё хорошо.
— Будем ждать тебя в любое время. — Он обнял её на прощание. Янош сделал то же самое.
Иштван, немного отойдя, отдал ей честь и развернулся вместе с братом.
— Иштван, скажи честно… Ты испытываешь к ней какие-нибудь чувства?
— Честно говоря, я не знаю. Я, может, что-то и чувствую, но… меня очень пугает мысль, что это может перерасти во что-то большее, чем просто дружеское общение.
— Дружеское? Вы там чуть ли не в обнимку сидели. Мне аж блевать хотелось при виде этого. Зачем ты меня с собой вообще потащил?
— Ну тебе представление-то понравилось?
— Понравилось, а вот твоё с ней сюсюканье нет.
— Да я же просто за руку её держал, чего ты паникуешь-то? Да даже если бы мы, упаси Господь, встречались, или любили бы друг друга, что с того, тебе-то что?
— Мне просто не нравится, что ты уделяешь ей больше внимания, чем мне.
— Внимания? Тебе двадцать, хватит вести себя как ребёнок уже в коем-то веке, а? Даже если мы, хорони меня Господь, супружеский долг исполнять будем, разве я стану к тебе как-то иначе относиться? Конечно нет. Я вообще спать хочу, мне итак страшно, что из-за театра этого, что за Соню.
Янош на мгновение замер.
— Опять я накричал на тебя. Извини. Нет, ты правда извини, я не знаю, что со мной такое. Я не знаю, как это контролировать.
— В любом случае — не переживай, я всё равно буду с тобой поддерживать связь. Как раньше днями молчать не буду. Я вижу, как это на тебя повлияло. Это ты меня прости, за то что был с тобой так груб в детстве.  Просто был ребёнком.
Братья обнялись. Это было крепкое мужское объятие, которого они обычно никогда не делали.
Иштван тяжело вздохнул.
— Давай пообещаем себе забыть все наши старые обиды. Мы тогда просто были глупыми детьми. С нас взять нечего. Сейчас мы уже взрослые люди, должны жить здесь и сейчас. Ладно. — Он отпустил объятия. — Пошли, темнеет уже.

¹ "Мощно" (Украинский)
² "Какая-то" (Украинский)