Карпатская разлука

Они поднялись одновременно, лениво отряхивая брюки от налипшей, едва подсохшей земли. На деловых штанах Иштвана и на подоле сорочки Яноша остались отчётливые тёмные следы - немые свидетели их недолгого сидения на нагорной круче.
Ветер, который ещё полчаса назад казался просто навязчивым, теперь взбесился окончательно. Налетевший с Азова резкий порыв швырнул им в лицо целую пригоршню сухой, колючей пыли вперемешку с полынной трухой. Ветер был настолько сильным, что братья едва стояли на ногах, а он так и продолжал предательски дуть им прямо в лицо, поднимая пыль вместе с собой, отчего братья ходили всю дорогу додому с зажмуренными глазами, словно их давит что-то тяжёлое, да ещё и продолжает давить с ещё большим весом.
- Я уже ненавижу этот здешний климат... - Прохрипел Янош, отворачиваясь от реки и прикрывая рот ладонью. - У вас тут либо топишься в грязи после дождя, либо задыхаешься от этой белой пудры. Как ты вообще живёшь тут, а?
- Привыкнешь! - с улыбкой кричал Иштван, увлекая брата за собой в лабиринт узких улочек правого берега, подальше от холмистого обрыва. - А что? В Закарпатье такого не было? Ты вспомни, как сам чуть в воду не свалился от такого же ветра. Местные говорят, если азовской пыли не наглотался - значит, в Будённовке не бывал. - Всё это время он кричал, не переставал кричать. Ветер был настолько сильным, что заглушал любые способы попытаться заговорить.
Они быстро зашагали по Нагорной улице и уже дошли до Таганрогской. Та улица, подле которой и находился тот самый мост. Стоит сказать, что с Нагорной улицы было прекрасно видно как бакаи, так и этот мост, но братья стояли слишком далеко, поэтому верблюд им казался таким маленьким, будто совсем дитя.
Из-за заборов доносился ленивый лай собак, разморенных майской жарой, и приглушённые голоса хозяек, которые спешили снять с веревок сохнущее белье, пока его окончательно не перепачкала пыльная буря и не унёс ветер. Сквозь этот шум с левого берега, пробиваясь через завывания ветра, долетали глухие удары колокола Свято-Николаевской церкви - там начиналась вечерняя служба.
Иштван шёл чуть позади, смешно пригибая голову и пытаясь удержать растрепавшиеся волосы. Янош посматривал на него с неким интересом. В движениях художника больше не было того панического страха, с которым он еще утром сидел запертым в четырех стенах. Земля Новоазовска, пускай и пыльная, пускай и пахнущая навозом и солёной рыбой, понемногу принимала его также, как и Иштвана когда-то.
Путь их лежал мимо сельпо - главный магазин всей станицы для всех слоёв населения. Бывший купеческий каменный дом, из окон которых уже успели убрать дореволюционные вывески, которые Иштван ещё успел застать, как только осел в этом месте. Сейчас на месте вывесок с ятями, ижицами и фитами во всю висели плакаты на наскоро сколоченных щитах а-ля кооператив или потребсоюз. Под час сильной непогоды это было идеальным местом, чтобы укрыться там от дождя, что братья и сделали. От этого магазина было рукой подать и до центрального рынка, и до ресторана, и до вокзала. Вообще, на правом берегу станицы и была сосредоточена вся её промышленность, а бывшие жилые когда-то дома теперь принадлежат служащим предприятий. На левом же берегу были жилые районы и где-то вдалеке свой рынок. Он далеко не был похож на тот, что в центре и там царила своя атмосфера. Если у центра ты мог прийти и купить буквально всё, что тебе нужно, от продуктов до вещей, то на том берегу довольствовались лишь тем, что росло на огороде.
Внутри сельпо было достаточно уютно и тепло, хоть и пахло махоркой и керосином. Керосин тут тоже продавали на розлив, и как на зло, они стояли прямо у входа, поэтому братья пошли слегка вглубь, где вперемешку с остальным стоял запах рыбы и дешёвого мыла, сваренного из того же щёлока, которым Иштван постоянно моет руки. Здесь отоваривались либо по талонам, либо по совзнакам, которые почти никакой ценности, по отношению к золотым червонцам, не имели. Товары лежали скудно: мешки с солью, спички, ситец, ржавые гвозди и огромные головы сахара, от которых продавец откалывал куски специальными щипцами.
Буквально через дорогу от сельпо стоял государственный ликёро-водочный магазин. То же каменное здание, но уже переделанное из дореволюционной лавки, но с решётками на окнах, где продавали казённое вино и спирт. Оттуда шёл характерный и довольно сильный запах алкоголя, ничем не огороженный. Вообще, верхушка новой власти очень часто арендовала любые пригодные помещения - от бывших кондитерских до первых этажей жилых домов. Там и торговала всем, чем приходилось. Конкретно в станице это был небольшой магазинчик, но уже на левом берегу. Братья его видели и даже проходили было мимо него, когда переходили мост. В этом магазинчике торговали различными тканями и готовой одеждой. Купцы и предприимчивые мещане продавали там остатки дореволюционных запасов шёлка и сукна, и нового грубого советского трикотажа. Изнутри пахло нафталином и новой краской для тканей.
С Нагорной улицы открывался вид на весь город, ибо вся левая часть его прямо так и стояла на горе, отсюда и её название. На самой высокой точке, около которой лишь мгновение назад были братья, находилась бакалея. Самое ароматное место в городе, можно сказать. В ней продавали дешёвый чай, зерновой кофе, который был огромной редкостью для всей станицы. Так, город же, или станица? Лучше, всё таки, город, много ли станиц можно найти сегодня, особенно на границах когда-то великой Венгрии? Братьям просто неудобно, да и непривычно называть это место таковой. Помимо кофе в этой бакалее также торговали сушёными фруктами, пряностями в виде перца и лавровых листов. Иногда там можно было встретить подсолнечное масло прямо в стеклянных бутылях, а прямо в подвале этой бакалеи было ещё одно небольшое помещение, где торговали буквально всем подряд: от свечей и ламповых стёкол до табака, махорки, тетрадей и дегтя для смазки колёс телег.
На том самом рынке, помимо всего, что росло на огороде, также торговали и мясом по дешёвке. Этот рынок был, скорее, переделанной мясной лавкой. Это были небольшие деревянные строения, внутри которых было очень холодно и висели в них целые туши скота и были вёдра рыбы. Сами строения представляли из себя деревянные хижины с большим окном, через которое и торговали. Они были настолько хлипкими, что казалось, что вот-вот они суть развалятся на следующий день. Иштван бывало заходил туда, по его словам. Отсюда и такое детальное описание. Там «очень сильно несло рыбой», и ведь рыба в действительности там была в связках, и висела прямо на верёвочках внутри хижин. Да, рядом с мясом.
Рядом с этим же рынком находилась чайная. Запах рыбы и дохлого скота тянулся аж до туда. Главный кабак и клуб станицы для простых людей. Открытое помещение, длинные столы, покрытые цератой, огромные пузатые самовары на углях. Люди приходили туда не просто выпить чаю с баранками, а также и почитать свежие газеты, и поспорить о политике. В чайных всегда стоял густой дым от махорки-самосада. Прямо напротив чайной находилась парикмахерская, куда Иштван ходил очень часто побриться. Помещение с парой кресел, большими помутневшими зеркалами и запахом дешевого одеколона «Тройной». Сюда народ заходил побриться и узнать последние станичные сплетни. Десять копеек и бороды уже как не бывало. Последний раз Иштван приходил туда ровно полтора года назад, в декабре. Именно тогда он последний раз побрился на лысо и с тех пор отращивает длинную шевелюру.
Пока братья ждали ухода дождливой погоды, Иштван очень захотел отойти в уборную. Вообще, уборные в общественных местах - это довольная редкость. А если они суть и были, то ещё снаружи, две тяжёлые деревянные двери с матовым стеклом и табличкой с буквою «М» или «Ж» сразу напоминали дореволюционную архитектуру, но советский быт эпохи новой экономической политики уже наложил свой отпечаток.
Иштван только толкнул дверь, как тут ему в нос врезался резкий запах хлорки, смешанный с сыростью и запахом мокрого камня. Воздух стоял тяжёлый и никак не проветривался. Иштвану даже пришлось укрыть нос рукавом своей рубахи.
Прямо с открытием двери Иштвана встретило большое зеркало в деревянной раме. Оно не вписывалось в общий интерьер уборной, было заметно, что оно было повешено недавно, но всё равно излучало темноватым оттенком. Переступив деревянный порог сельпо он ступил на метлахскую плитку, выложенную чёрно-белым узором, тянувшуюся от самой двери до кабинок. До середины стены шла белая, запачканная не пойми в чём кафельная плитка, выше уже была синяя краска. Справа от этого зеркала был дверной проём, в которой самой двери не было, и в том же ряду расположилось четыре тяжёлые, фаянсовые раковины на массивных чугунных ножках. Из каждой раковины торчало два отдельных крана для холодной и горячей воды, оба были сделаны из потемневшей латуни и их приходилось крутить с усилием. Зеркал над ними не было. То зеркало, что стояло прямо у входа, было единственным на всю уборную. Возле этого зеркала ещё сидела женщина-дежурный с ключами от каждой кабинки. Она сидела там всегда, даже если бы этот туалет был именно общественным. Стоит сказать, что это, вообще-то, был единственный туалет, и то он был для сотрудников, но Иштвана пустили, ибо во время стихийных бедствий тут можно задержаться и надолго, однако пустили не бесплатно, а за семь копеек. Прямо перед дверным проёмом, возле раковин, висело единственное вафельное полотенце, об которое каждый посетитель вытирал руки. Оно было явно не свежим и уже сразу влажным, как будто таким и было всегда. Рядом с раковиной закреплена металлическая колба, которая переворачивается, чтобы капнуть на руку жидким мылом. Кусковое мыло в общественных местах часто воровали, так как оно было редкостью и дефицитом.
Перегородками ватерклозетов были глухие, толстые стены из кирпича, облицованные плиткой. Двери в сами кабинки деревянные, филёнчатые. Они никогда не доходили до пола примерно на двадцать-тридцать сантиметров, чтобы были видны ноги. Сверху двери тоже открыты - там пустое пространство до самого потолка для вентиляции и света. На дверях установлены массивные железные шпингалеты для их закрепления, а под ручкой находилось отверстие для ключа.
Внутри самой кабинки пространство очень узкое, буквально метр на метр. Сверху, прямо над перегородкой, горела тусклая, жёлтая лампа накаливания, часто одна на две кабинки. Проводка к ней идет открытым способом - витые шнуры на фарфоровых роликах-пуговицах тянутся по потолку. Перед Иштваном находился только массивный белый фаянсовый ватерклозет, прочно вмонтированный в пол цементом. Сиденья на нём не было, только голый, холодный фаянс. Прямо на уровне головы, или чаще, чуть выше, находился чугунный сливной бачок, выкрашенный в чёрной краске, а возле него, с правой стороны, была длинная железная цепочка. На её конце закреплена тяжелая фаянсовая ручка-груша. Чтобы смыть, нужно дернуть за неё с силой. Вода устремляется вниз с оглушительным, грохочущим шумом, который слышен во всём здании. На стене висел самодельный проволочный крючок, на который аккуратно была нанизана стопка нарезанных квадратиками старых газет, из-за чего пальцы после применения часто оставались в типографской краске.
Спустя буквально три-пять минут Иштван вымыл руки, вышел из уборной и не обнаружил брата на своём месте. Немного походив по заведению он обнаружил его прямо у самого выхода, хотя уборная и выход находились ровно на противоположных углах. Иштван не заметил его при выходе из-за стеллажей. Стоило ему эти стеллажи обойти, как он заметил, что Янош разговаривает... С тем самым старичком, которого Иштван вчера видел на мосту, только тот был без верблюда. Он стоял ровно снаружи, но под дождём не мокнул, оказывается, у него всё это время был с собой навес, который он закрепил прямо на палке, что вбита в землю. Сам старичок сидел на высоком пороге, прямо в двери.
Заметив Иштвана, старичок, кряхтя, сказал:
- О-о, и ты здесь! А я вот, разговариваю.
- Как же удачно вы разговариваете. - Заметил Иштван. - Прямо с моим братом.
- С бра-атом... А я-то думаю, чего он молчит, а он тоже Венгр, оказывается, от я дурак, хе-хе-хе.
- Ну что вы, не нужно такое о себе говорить.
- А я, стало быть, китайский уже лет тридцать изучаю, - прибавил старик. Он всё ещё сидел на пороге, ухватившись рукой за колено. - Достался мне один словарик древний, пятидесятых годов. Вот, Санкт-Петербург, знаешь, как на китайском будет? Шэнбидэбао.
- Именно Шэнбидэбао? А с чем связано такое название? - с живым интересом спросил Иштван.
Янош всё это время стоял рядом и слушал, делая вид, будто что-то понимает. За столь недолгий срок в этих краях он уже научился безошибочно отличать русскую речь на слух. Для освоения столь важного навыка требовался явный талант. И пусть парень не понимал, о чём брат говорит со стариком, он был уверен: речь идет о каком-то совершенно чуждом наречии - это он уловил бы сразу.
- Шэн - это святой, бидэ - Пётр, бао - крепость, - охотно пояснил старик Иштвану. - Китайский - поистине удивительный язык, я тебе скажу. Там даже множественного числа нет.
- Как это нет?
- А вот так. Просто нет. Вместо этого они используют так называемые «счётные слова». А если речь о людях, то единственный суффикс - мэнь. Ну вот, наприклад,¹ если друг - это пэнъю, то друзья - это?..
- Пэнъюмэнь?
- Да-а, молодец, молодец, парень, схватываешь!
- Вы ещё сказали про счётные слова. Что это?
- А это специальные слова, которые ставятся, чтобы описать, сколько чего перед тобой находится. Понимаешь? Ну вот, две книги, например. По-ихнему это: «два», затем особое слово, а потом «книга». А если точнее, то - лян бэнь шу.
- Вы так мудрёно объясняете... - нахмурился Иштван. - То есть это «бэнь» - вроде артикля какого-то? Как во французском?
- Ну, можно и так назвать, для простоты, - согласился старичок.
- Ага-а... Значит, если я захочу сказать «два человека», то надо говорить «лян бэнь... человек»?
- А вот и нет! - Старичок даже пригрозил ему дряхлым пальцем, прямо как строгий учитель. - Счётные слова для всех разные! Для книг - одно, для людей - другое, для животных - третье.
- Для чего же такие сложности?
- А вот тебе и результат векового упрощения, хе-хе. Чем сильнее язык пытается упростить себя, тем витиеватее он становится на деле, хе-хе.
- Откуда же вы всё это знаете?
- Я всю жизнь по учебникам учился, хе-хе-хе. Помимо китайского ещё и по-болгарски хорошо говорю, веришь али нет? Вот, спроси что-нибудь?
- Ну... «Я бы умер за свою родину».
- Прямо это и сказать? - озадаченно посмотрел на него старичок.
- Да.
- Аз... Погоди, в теории или на практике?
- А это так важно? Ну, на практике.
- Аз штях да съм мрел за родината си.
- Ничего не понял, честно говоря, - признался Иштван. - Я же слышал, что славянские языки между собой похожи, но... Что здесь понять вообще можно?
- А вот тебе снова результат упрощения, хе-хе-хе. Вот если бы ты умер в теории, то просто сказал бы «бих мрел», а на практике - «штях да съм мрел».
- Штях да съм... Господи. Да даже в Венгерском такого нет. А «та» у родины что?
- Арти-икль. - Насмешливым тоном добавил старик. - У болгар ведь падежей и вовсе нет, вот они их и используют, хе-хе-хе.
- Поразительно.
- И не говори, хе-хе-хе. Это я тебе ещё про времена не рассказывал, а их там целых девять, хе-хе-хе. Ладно, малец, пойду я. Дождь уже кончается, мне в Юзовку пора, сына своего навещу. Скажи-ка мне напоследок - как тебя зовут-то хоть? - Он закряхтел и поднялся.
- Иштван.
- Красивое имя, Иштван, благородное. - Он похлопал по его плечу. Эх, была бы возможность, сына бы сейчас так назвал, эх-х...
- Ну что же вы... Не стоит.
- Стоит, стоит. Ну ладно, Иштван, пойду я... Прощай.
Старичок отвязал своего верблюда, поправил вьючное седло под боком животного, положил туда ту самую перекладину, обернул об неё навес и удалился в неизвестном направлении.
Янош всё это время стоял с удивлёнными, выпученными глазами, тщетно пытаясь угадать, о чём они только что беседовали. Когда Иштван вкратце пересказал ему суть, Янош пришел в искренний шок. Он поражался, как в такие годы дед умудрялся изучать языки, и даже немного завидовал ему. В то же время парень отчетливо осознал: освоение любого, даже самого простого наречия - дело долгое и кропотливое.
- А ничего так разговорчик-то получился, а? - спросил Иштван брата, когда они зашагали к дому по сырой, раскисшей дороге. - Стоп... - Он внезапно остановился, что-то вспомнив. - Так сейчас Ленинград же...

¹"Например" (Украинский)