Карпатская разлука

Про Новониколаевку сказать особо нечего, кроме того, что её переименовали ещё в январе этого года в Будёновку, но по привычке люди до сих пор продолжают её называть по старому. Станица стоит на Грузском Еланчике — Небольшая речка в Донецкой губернии, впадающая в Азовское море, разделяющая станицу пополам.
С правого берега станица, хотя, с недавних пор, всё-таки, город, был виден как на ладони. Стоило Иштвану только выйти на возвышенность, немного поодаль от Еланчика, как тут же вся левая часть открывалась ему перед глазами от берега до самых краёв этого места. У самой земли росли камыши. Иштван часто выходил туда в своё свободное время, когда делать было совсем нечего и музыка ему надоедала. Он живёт недалеко от моста, соединяющего оба берега и переходящего прямо на Таганрогскую улицу. Мост этот был и ощущался под ногами очень хлипким. Тёмные брёвна настила, избитые колесами тяжёлых телег, жалобно поскрипывали каждый раз, когда по ним проезжала подвода. Возле него всегда толпились люди: кто-то полоскал белье, кто-то следил за поплавком, надеясь на какого-нибудь жирного азовского леща или окуня. Проходившись по этому мосту под ногами Иштвана скрипели и рассыхались доски, помнящие ещё цокот копыт времён царей. Весенний паводок в очередной раз избил и размок опоры, подмытые упрямой водой. Иштван заглянул за перила: на бревнах плотными комьями осела зелёная тина.
В майском воздухе над рекой мешались густые, тяжелые запахи. Иштван вдохнул этот сырой коктейль из мокрого старого дерева, речного камыша и едкого дегтя — им ломовые извозчики густо смазывали оси телег, что по нему проезжали. Перила на этом мосту были поставлены в спешке ещё очень давно, до войны, и представляли из себя просто обтёсанные жерди, отполированные до блеска руками тысяч людей за многие годы. Если после моста пройти на са-амый край Нагорной улицы, Иштвану сквозь удары солнечных лучей в глаза бросались Елачанские бакаи — место, где пресная вода Еланчика смешивалась с солёной морской с Азова.
Еланчик здесь впадал в Азов, разбиваясь на зеркальный лабиринт. В мае они буквально оглушали. Вокруг ежедневно стоял истошный гогот диких гусей и крики чаек, которые Иштвану порой доводилось слышать из дома. Сухой камыш шелестел на ветру так сильно, что редкий всплеск крупной рыбы бил по ушам, словно выстрел. Иштван было зажмурился от этого гвалта — чистая репетиция оркестра, где тысячи инструментов никак не могут попасть в одну ноту, но вместе создают странную, дикую гармонию.
Подходя ближе Иштван чувствовал смесь свежего речного ила, йодистого морского воздуха и скошенной, ещё с прошлого года, травы. А когда вода прогревалась к лету, появлялся сладковатый аромат цветущих водных растений, неизвестных ему.
В камышах нерестились рыбы, в частности, сазаны и лещи. Ещё на правом берегу Иштван видел несколько чёрных точек на них, отдалённо напоминающих людей. Это были местные рыбаки, сидящие на каюках, что бесшумно скользили по узким протокам, проталкиваясь длинными шестами. Их ещё и назвали забавно — плоскодонки, хотя дно у них было далеко не плоское. Настолько там всё увязло в тине и иле, что грести обычными вёслами было более чем бесполезно. А ещё на этой территории Иштван мучился от укусов комаров, которые, между прочим, могли быть малярийными. Нередко он увязывал и в зыбучих песках. Иштван часто ходил туда один и периодически водил туда и Яноша.
За всё то время, что Иштван живёт в городе, он уже выучил сотни троп и обходных путей на этом месте, хотя однажды он там чуть не увязался по пояс, благо, успел ухватиться за толстую ветку и по ней вылезти обратно, однако комары его ещё очень долго преследовали. По приходу домой в тот вечер он ещё долго чесался.
Над остальными же зданиями в станице особенно выделялась Свято-Николаевская церковь со своим позолоченным куполом. Несмотря на гнёт советской власти над религией с этой церкви всё ещё слышался колокольный звон. Для Иштвана этот звон был чем-то в роде успокаивающей колыбельной среди всего хаоса станичных будней. Хоть этот звон последнее время и обрывался на полуслове, Иштвану этого с горой хватало, чтобы напрочь забыть всё и обо всём.
На красном кирпиче бывших училищ теперь красовались плакаты наспех намалёванные: суровые рабочие с молотами и призывы к новой жизни закрывали собою старые вывески. Очень часто эти плакаты быстро выгорали, придавая нарисованному выцветший и светлый розовый оттенок, который ещё совсем намедни был красным. Внизу, по пыльной Таганрогской улице, мимо этих символов прогресса медленно и величаво шествовал караван верблюдов. Эти пустынные гости, запряженные в тяжёлые телеги, ступали по дороге мягко и бесшумно, словно презирая суету людей. В отличие от лошадей те не цокали громко по дороге, а лишь мягко шлёпали. Иштван даже спустя много лет поражался с того, что верблюды здесь были массовым средством передвижения. Да и не только здесь, а на всём юге Украины в принципе. Их горбатые силуэты на фоне серьёзных лозунгов казались Иштвану нереалистичным сном, в котором древняя степь всё никак не хотела уступать место пришедшему советскому веку.
Каждую весну над Будёновкой часто начинал дуть восточный азовский ветер. Он приносил из степи запах сухой полыни и поднимал над Таганрогской белую, едкую пыль, которая тонким слоем ложилась на позолоту купола, на шершавые бока верблюдов и на чёрные футляры инструментов, если кто-то рисковал вынести их на улицу в столь жаркие дни. В такие часы солнце становилось мутным, а вся станица окрашивалась в охристые, теплые тона. Иштван щурился от этого света, чувствуя на губах привкус соли и речного ила, и понимал, что эта странная, пыльная земля уже начала прорастать в нем самом, всё сильнее отдаляя его от статуса «чужака».
Останавливаясь на мосту Иштван периодически слышал разговоры местных караванов, которые заставляли этот мост вибрировать. А ещё на нём было очень тесно — караваны едва расходились в этой тесноте, заставляя Иштвана всё сильнее прижиматься к периллам. Поднимая облака серой пыли среди телег на верблюде выскочил один бородатый старичок в белой косовратке и с гордой осанкой, как бы показывая, что он ещё молод, хотя на вид ему было лет под семьдесят-восемьдесят, не меньше. И ростом в метр-шестьдесят.
— Этко молодёжь, куда прёшь, человече? — Сказал он своим сиплым голоском, остановившись на месте, прямо напротив Иштвана, в то время как он сам стоял и смотрел на него снизу.
— Прошу прощения. — Слегка опешил он. — Тут такие узкие мосты, и шагу не ступить.
— Эта Юзовка с Бахмутом, я смотрю, на вас очень плохо влияет. — старичок повернулся к нему всем телом. — У меня вот, сын младший уехал туда работать и учиться лет двадцать назад, так с тех пор письма мне шлёт, что возвращаться сюда не хочет, пока это место статус города не получит. — Всё это время на его лице была лёгкая улыбка, словно ему нравилось поучать тех, кто моложе его. — «Город Будёновка», ну сам подумай, хе-хе, слова «город» и «Будёновка», ну несовместимы же! Язык сломаешь. Вот, Но-во-ни-ко-ла-ев-ка, это наше, не то что эта власть сейчас тут мутит. Уж не знаю, чем ей эта станица несчастная не угодила, посёлком её аж окликнуть хотели, а ведь мост… Мост же ещё царя, царей видел. — Старик активно махал руками. — Эту церковь вообще ещё при Александре втором, освободителе, построили. Мне тогда лет тридцать с лишком было, а ведь прям как щас помню, камень закладывали… Ты, сам-то, малец, откуда будешь?
— Я ещё с Венгрии… Уже как четыре года тут живу, почти.
— Так ты, стало быть, иностранец? Слыхал я, что Чехи за него дрались, тяжело тебе видать. И, кажется, про тебя я тоже что-то слышал. Не ты ли тот парень, что «ресторан» этот прославил на всю губернию?
— Ну, стало быть, я. Я же музыкант… Пианист, если точнее. — Застенчивым голосом ответил Иштван.
— Ты будь аккуратен здесь, шпионы повсюду теперь, так что много плохого про советскую власть не говори, если под штык попасть не хочешь. — Он слегка потёр косовратку, смахнув с неё пыль. Немного отвернув голову в сторону он продолжил. — Ладно, сынок, бувай, поеду я…
— Хорошего вам дня!
— Тебе тоже всего хорошего. — Сказал он и поспешно удалился. — Понравился ты мне! — Послышался его голос издалека.
Голос старика ещё некоторое время висел в воздухе, смешиваясь со скрипом удаляющейся телеги. Иштван стоял неподвижно, глядя на всё дальше, с каждой секундой, отходившую телегу, которая теперь казалась ему не просто караваном, а чем-то, что имеет свою душу. До этого момент Иштван считал, что большинство таких телег не имеет ничего «человеческого», и боялся к ним подходить.
«Иностранец» — отозвалось в голове. Странно было слышать это здесь, в пыльной Будёновке, когда его родной Хуст остался где-то за бесконечными границами и войнами, в другой жизни. Слова о шпионах и штыках оставили неприятный холодок где-то глубоко у него в душе, но тёплый, охристый свет закатного солнца и мерный плеск Еланчика под ногами понемногу убаюкивали эту тревогу. Станица жила своей жизнью, медленной и тягучей, как мёд, и Иштван, сам того не замечая, всё глубже увязал в ней, словно в тех самых бакаях, из которых нет возврата.
На следующий день Иштван решил взять брата с собой полюбоваться на эту красоту, поскольку, кроме вокзала и ресторана он ещё ничего особо не видел. Тот поначалу ворчал, кутаясь в поношенный пиджак, но стоило им выйти на самый край Нагорной, как он замер. Янош был из тех, кто видит мир не в словах или звуках, а в пятнах света и чистоте линий краски.
— Ну, как тебе? — Иштван окликнул брата, когда тот, словно в изумлении, стоял и смотрел на это всё так, как бы увидел перед собой обнажённое женское тело в первый раз в своей жизни.
— Да это же… Это же столько идей для картин можно придумать… У меня уже кое что есть… А солнце, солнце-то какое, прямо за душу берёт… Если бы тут был песок, было бы прям идеально, конечно.
— А что ты хочешь нарисовать? — Иштван переступил с ноги на ногу, чувствуя, как утренняя прохлада, поднимающаяся от плавней Еланчика, пробирает до костей. Ему даже хотелось дрожать, смотря на брата своего, но это молчание, повисшее между ними на вершине Нагорной улицы, давило сильнее любого шума. — А как… как добирался? — Негромко спросил он, запнувшись от скопившейся слюны, глядя на то, как по речной глади внизу бесшумно скользит каюк одинокого рыбака. — Ты ведь так толком ничего и не рассказал с самого приезда.
Янош горько усмехнулся, посмотрев на него.
— Ну, как ты на фронт убежал, так у нас всё плохо и стало, — он наконец поднял глаза на Иштвана, и в них промелькнула тень давней, но уже перегоревшей обиды. — Ты искал своё счастье среди пуль, а я… А я что? Я по Трансильвании в это время катался, пока страна наша умирала. Родители, считай, что совсем одни оставались там, когда покатилась вся эта чехарда с границами.
Он сделал глубокий вдох, словно ему не хватало воздуха, чтобы протолкнуть засевший в горле ком. — Пока я пытался прорваться обратно, с Трансильвании ехал когда, дороги превратились в чёртов ад. Моя лучшая картина… та, на которую я угробил как минимум полгода своей жизни, ночами не спал, когда рисовал её, её просто украли, пока я отошёл к кассе билет показать свой. С чемоданом примерно та же история. Только вот, понять всё не могу, где же она теперь… Небось гниёт где-нибудь в сарае, или продали может уже… А ведь там моя подпись была. Когда я добрался сюда, к тебе, этот этюдник с документами это буквально всё, что у меня осталось… До сих пор покоя мне не даёт эта ситуация… Кому нужны мои трусы? Нет. Я серьёзно. Ничего в этом чемодане, кроме одежды моей, не лежало, да и чемодан сам был не то, чтобы дорогим… — Он на мгновение прервался, словно, ему пришло в голову озарение. — Может из-за символики его… А хотя… Ай, ладно, терять уже нечего. Главное, документы хоть остались со мной, а ты, главное, не бросай меня.
— Да я и не собирался… — Иштвана бросило в жар. Он не ожидал услышать последнюю фразу от него. У него даже и в мыслях не было оставлять кого-то в беде, одного, ведь, в противном случае, ещё тогда, Иштван бы просто прошёл мимо. Эмпатия. Несмотря на внешнюю без эмоциональность, Иштван был временами очень эмпатичным и пытался всем то и дело помочь, однако, это не всегда играло ему на руку.
— Что-нибудь интересное расскажи. — Янош повернулся в его сторону. — И… Давай присядем?
Они присели. Прямо на землю, так. Янош сидел, закинув руку на колено, а Иштван скрестил ноги вместе и положил на них руки. Земля под ними была ещё сырая, после вчерашнего ночного дождя, но уже достаточно сухая, чтобы можно было на ней сидеть. Она была даже не то, чтобы влажная, но след на штанах останется точно. Это был выходной, воскресенье, поэтому Иштван особо не волновался за перепачканные штаны, ровно как и Янош, которого только недавно в ресторан и приняли. На них обоих была лёгкая одежда, в которой они обычно ходят дома. У Иштвана — нательная рубаха с загнутыми рукавами, а Янош всё ещё ходил в сорочке Иштвана. Он так привык к ней за то короткое время, что они вновь встретились, что и вовсе не хотел с ней расставаться. Впрочем, это не была любимая его сорочка, у Иштвана из было несколько, а любимую он носил на себе, но в основном в рабочее время, потому что с утра холодно, а сейчас два, почти три часа дня, поэтому очень жарко. Иштван долго не мог уговорить брата выйти на улицу, ибо тот боялся неизвестно чего.
— Ну, значит, вчера, прямо во-он на том мосту — он показал на него пальцем. — я старичка встретил.
— И что?
— На верблюде сидел, представляешь? Где ты у нас верблюдов видел? Вон один, видишь? — Он заметил одного верблюда издалека. Одиноко стоящего, ожидающего своего хозяина у речки. На улице в это время стоял сильный ветер, который сдул бы любой головной убор даже с руки. Стоит ли говорить, что расстёгнутую сорочку, теперь уже Яноша, колошматило так, словно мимо неё пролетает сотня пуль одновременно и ежесекундно. Иштвану было в своей нательной рубахе более чем нормально, он даже рукава загнул.
— Ну, он вчера мне и сказал, дескать «не город, а станица», но вот, тебе самому-то как удобно это место назвать? Не иначе как городом я это назвать не могу. Какая же это ещё станица. Да и слово такое, «станица» — он выделил это слово по особому, произнёс с язвительной интонацией. — Как столица, да только вот, совсем далеко оно всё от столицы. Ты вон, на берег реки посмотри, люди вон купаются, скот свой с одеждой стирают, разве же это столица?
— Ты же станицей её только что назвал?
— Назвал, да только… Ах… Спина уже болит. — Он схватился за неё рукой. — Пошли обратно?
— Ну, раз болит, то пошли.