Глава I. Часть 4
Про Новониколаевку сказать особо нечего, кроме того, что её переименовали ещё в январе этого года в Будённовку, но по привычке люди до сих пор продолжают её называть по старому. Станица стоит на Грузском Еланчике — Небольшая речка в Донецкой губернии, впадающая в Азовское море, разделяющая станицу пополам. Несмотря на то, что станицу называть городом это ошибка, Иштван продолжал это делать, и его никто в этом не попрекал. Вообще, станице пытались пристроить статус посёлка, но он не прижился. Иштван привык называть это место городом, хотя бы на своём языке. Настолько сильно привык, что даже Янош теперь называет это место городом. Хоть это и выглядит слегка неуместно с их стороны, но всё таки, оправдать их можно, ведь они не здесь родились, и не познали весь советский уклад живота.
С правого берега станица, хотя, если можно так грубо выразиться, город, или даже городок, был виден как на ладони. Стоит только выйти на возвышенность, немного поодаль от Еланчика, как тут же вся левая часть открывалась перед глазами от берега до самых краёв этого места. У самого берега росли камыши. Иштван часто выходил туда в своё свободное время, когда делать было совсем нечего и музыка ему надоедала. Иштван жил недалеко от моста, соединяющего оба берега и переходящего прямо на Таганрогскую улицу. Мост этот выглядел хлипким. Тёмные брёвна настила, избитые колесами тяжёлых телег, жалобно поскрипывали каждый раз, когда по ним проезжала подвода. Возле него всегда толпились люди: кто-то полоскал белье, кто-то следил за поплавком, надеясь на какого-нибудь жирного азовского леща или окуня. Проходясь по мосту Иштван слышал глухой звук рассохшихся досок, помнящих ещё цокот копыт времён царей. Вода постоянно подмывала опоры, поэтому мост выглядел уставшим и избитым после каждого весеннего паводка, ведь на брёвнах его периодически оседала тина и тонкий слой ила, который крошился в пыль каждый раз, как по нему проезжали телеги.
От моста в мае месяце пахло не только водой. Это была смесь запаха мокрого старого дерева, речного камыша и дегтя, которым смазывали оси телег, что по нему проезжали. Перила на этом мосту были поставлены в спешке ещё очень давно, до войны, и представляли из себя просто обтёсанные жерди, отполированные до блеска руками тысяч людей за многие годы. Если после моста пройти на са-амый край Нагорной улицы, издалека можно будет увидеть Елачанские бакаи — небольшие мелководные участки, где пресная вода Еланчика смешивалась с солёной морской с Азова.
Выглядели эти бакаи как зеркальный лабиринт, словно осколки стекла, разбросанные по ярко-зелёной траве. Бесконечное поле камыша, разрезанное полосами воды, которая в них была почти стоячей и прозрачной. Весной, а особенно в мае, бакаи буквально «кричали». Гогот диких гусей, крики чаек, шелест сухого камыша на ветру создавал постоянный белый шум, на фоне которого любой всплеск крупной рыбы казался выстрелом. Для Иштвана этот гвалт был похож на бесконечную репетицию оркестра, где тысячи инструментов никак не могут попасть в одну ноту, но вместе создают странную, дикую гармонию.
Подходя ближе чувствовалась смесь свежего речного ила, йодистого морского воздуха и скошенной ещё с прошлого года травы, а когда вода прогревалась к лету, появлялся сладковатый аромат цветущих водных растений.
Бакаи были «кормильцами» не только для всех их водных обитателей, но и для всей станицы загалом. В камышах нерестились рыбы, в частности, сазаны и лещи. Ещё на правом берегу Иштван видел несколько чёрных точек на них, отдалённо напоминающих людей. Это были местные рыбаки, сидящие на плоскодонках. — Каюках, что бесшумно скользили по узким протокам, проталкиваясь длинными шестами. Настолько там всё увязло в тине и иле, что грести обычными вёслами было более чем бесполезно. А ещё, это была территория малярийного комара и зыбучих песков. Иштван часто ходил туда один и периодически водил туда и Яноша. За всё то время, что Иштван живёт в городе, он уже выучил сотни троп и обходных путей на этом месте, хотя однажды он там чуть не увязался по пояс, благо, успел ухватиться за толстую ветку и по ней вылезти обратно, однако комары его ещё очень долго преследовали. По приходу домой в тот вечер он ещё долго чесался.
Над остальными же зданиями в станице особенно выделялась Свято-Николаевская церковь со своим позолоченным куполом. Несмотря на гнёт советской власти над религией с этой церкви всё ещё можно было услышать колокольный звон. Для Иштвана этот звон был чем-то в роде успокаивающей колыбельной среди всего хаоса станичных будней. Хоть этот звон последнее время и обрывался на полуслове, Иштвану этого с горой хватало, чтобы напрочь забыть всё и обо всём забыться.
На красном кирпиче бывших училищ теперь красовались плакаты наспех намалёванные: суровые рабочие с молотами и призывы к новой жизни закрывали собою старые вывески. Очень часто эти плакаты быстро выгорали, придавая нарисованному выцветший и светлый розовый оттенок, который ещё совсем намедни был красным. Внизу, по пыльной Таганрогской, мимо этих символов прогресса медленно и величаво шествовал караван верблюдов. Эти пустынные гости, запряженные в тяжёлые телеги, ступали по дороге мягко и бесшумно, словно презирая суету людей. В отличие от лошадей те не цокали громко по дороге, а лишь мягко шлёпали. Верблюды были массовым средством передвижения на всём юге Украины, на Кавказе и в средней Азии. Их горбатые силуэты на фоне серьёзных лозунгов казались Иштвану сюрреалистичным сном, в котором древняя степь всё никак не хотела уступать место наступающему советскому веку.
Каждую весну над бывшей Новониколаевкой часто начинал дуть восточный азовский ветер. Он приносил из степи запах сухой полыни и поднимал над Таганрогской белую, едкую пыль, которая тонким слоем ложилась на позолоту купола, на шершавые бока верблюдов и на чёрные футляры инструментов, если кто-то рисковал вынести их на улицу в столь жаркие дни. В такие часы солнце становилось мутным, а вся станица окрашивалась в охристые, теплые тона. Он щурился от этого света, чувствуя на губах привкус соли и речного ила, и понимал, что эта странная, пыльная земля уже начала прорастать в нем самом, всё сильнее отдаляя его от статуса «чужака».
Останавливаясь на мосту Иштван периодически слышал разговоры местных караванов, которые заставляли этот мост вибрировать. А ещё на нём было очень тесно — караваны едва расходились в этой тесноте, заставляя Иштвана всё сильнее прижиматься к периллам. Поднимая облака серой пыли среди телег на верблюде выскочил один бородатый старичок в белой косовратке и с гордой осанкой, как бы показывая, что он ещё молод, хотя на вид ему было лет под семьдесят-восемьдесят, не меньше. И ростом в метр-шестьдесят.
— Этко молодёжь, куда прёшь, человече? — Сказал он своим сиплым голоском, остановившись на месте, прямо напротив Иштвана, в то время как он сам стоял и смотрел на него снизу.
— Прошу прощения. — Слегка опешил он. — В вашем городе такие узкие мосты, и шагу не ступить.
— Эта Юзовка, я смотрю, на вас очень плохо влияет. У меня вот сын младший уехал туда работать и учиться лет двадцать назад, так с тех пор письма мне шлёт, что возвращаться сюда не хочет, пока это место статус города не получит. — Всё это время на его лице была лёгкая улыбка, словно ему нравилось поучать тех, кто моложе его. — «Город Будённовка», ну сам подумай, хе-хе, слова «город» и «Будённовка», ну несовместимы же! Язык сломаешь. Вот, Но-во-ни-ко-ла-ев-ка, это наше, не то что эта власть сейчас тут мутит. Уж не знаю, чем ей эта станица несчастная не угодила, посёлком её аж окликнуть хотели, а ведь мост… Мост же ещё царя, царей видел. Эту церковь, кстати, ещё при Александре втором, освободителе, построили. Мне тогда лет тридцать с лишком было, а ведь прям как щас помню, камень закладывали… Ты, сам-то, малец, откуда будешь?
— Я ещё с Хуста… Уже как четыре года тут живу, почти.
— Так ты, стало быть, иностранец? Слыхал я, что Чехи за него дрались, тяжело тебе видать. И, кажется, про тебя я тоже что-то слышал. Не ты ли тот парень, что «ресторан» этот прославил на всю губернию?
— Ну, стало быть, я. Я же музыкант… Пианист, если точнее. — Застенчивым голосом ответил Иштван.
— Ты будь аккуратен здесь, шпионы повсюду теперь, так что много плохого про советскую власть не говори, если под штык попасть не хочешь. — Он слегка потёр косовратку, смахнув с неё пыль, немного отвернув голову в сторону он продолжил. — Ладно, сынок, бувай, поеду я…
— Хорошего вам дня!
— Тебе тоже всего хорошего. — Сказал он и поспешно удалился. — Понравился ты мне! — Послышался его голос издалека.
Голос старика ещё некоторое время висел в воздухе, смешиваясь со скрипом удаляющейся телеги. Иштван стоял неподвижно, глядя на всё дальше, с каждой секундой, отходившую телегу, которая теперь казалась ему не просто караваном, а чем-то, что имеет свою душу. До этого момент Иштван считал, что большинство таких телег не имеет ничего «человеческого», и боялся к ним подходить.
«Иностранец» — отозвалось в голове. Странно было слышать это здесь, в пыльной Будённовке, когда его родной Хуст остался где-то за бесконечными границами и войнами, в другой жизни. Слова о шпионах и штыках оставили неприятный холодок где-то глубоко у него в душе, но тёплый, охристый свет закатного солнца и мерный плеск Еланчика под ногами понемногу убаюкивали эту тревогу. Станица жила своей жизнью, медленной и тягучей, как мёд, и Иштван, сам того не замечая, всё глубже увязал в ней, словно в тех самых бакаях, из которых нет возврата.
На следующий день Иштван решил взять брата с собой полюбоваться на эту красоту, поскольку, кроме вокзала и ресторана он ещё ничего особо не видел. Тот поначалу ворчал, кутаясь в поношенный пиджак, но стоило им выйти на самый край Нагорной, как он замер. Янош был из тех, кто видит мир не в словах или звуках, а в пятнах света и чистоте линий краски.
— Ну, как тебе? — Иштван окликнул брата, когда тот, словно в изумлении, стоял и смотрел на это всё так, как бы увидел перед собой обнажённое женское тело в первый раз в своей жизни.
— Да это же… Это же столько идей для картин можно придумать… У меня уже кое что есть… А солнце, солнце-то какое, прямо за душу берёт… Если бы тут был песок, было бы прям идеально, конечно.
— А что ты хочешь нарисовать? — Иштван переступил с ноги на ногу, чувствуя, как утренняя прохлада, поднимающаяся от плавней Еланчика, пробирает до костей. Ему даже хотелось дрожать, смотря на брата своего, но это молчание, повисшее между ними на вершине Нагорной улицы, давило сильнее любого шума. — А как… как добирался? — негромко спросил он, запнувшись от скопившейся слюны, глядя на то, как по речной глади внизу бесшумно скользит каюк одинокого рыбака. — Ты ведь так толком ничего и не рассказал с самого приезда.
Янош горько усмехнулся, посмотрев на него.
— Ну, как ты на фронт убежал, так у нас всё плохо и стало, — он наконец поднял глаза на Иштвана, и в них промелькнула тень давней, но уже перегоревшей обиды. — Ты искал своё счастье среди порохового дыма, а я… А я что? Я по Трансильвании в это время катался, пока страна наша умирала. Родители, считай, что совсем одни оставались там, когда покатилась вся эта чехарда с границами. Румыны, чехи… Все они шли через наш дом, понимаешь, и каждый считал нужным забрать что-то с собой. У Мадьяров это, как сам видишь, не вышло, и что теперь? Я, считай что, с Румынии сразу сюда еду. Домой толком не успел заскочить, а меня уже этим письмом чёртовым вырвали.
Он сделал глубокий вдох, словно ему не хватало воздуха, чтобы протолкнуть засевший в горле ком. — Пока я пытался прорваться обратно, дороги превратились в сплошной ад. Моя лучшая картина… та, на которую я угробил как минимум полгода своей жизни, ночами не спал, когда рисовал её, её просто украли, пока я отошёл к кассе билет оплатить. С чемоданом примерно та же история. Только вот, понять всё не могу, где же она теперь… Небось гниёт где-нибудь в сарае, или продали может уже… А ведь там моя подпись была. Когда я добрался сюда, к тебе, этот этюдник с документами это буквально всё, что у меня осталось… До сих пор покоя мне не даёт эта ситуация… Кому нужны мои трусы? Нет. Я серьёзно. Ничего в этом чемодане, кроме одежды моей, не лежало, да и чемодан сам был не то, чтобы дорогим… — Он на мгновение прервался, словно, ему пришло в голову озарение. — Может из-за символики его… А хотя… Ай, ладно, терять уже нечего. Главное, документы хоть остались со мной, а ты, главное, не бросай меня.
— Да я и не собирался… — Иштвана бросило в жар. Он не ожидал услышать последнюю фразу от него. У него даже и в мыслях не было оставлять кого-то в беде, одного, ведь, в противном случае, ещё тогда, Иштван бы просто прошёл мимо. Эмпатия. Несмотря на внешнюю без эмоциональность, Иштван был очень эмпатичным и пытался всем то и дело помочь, однако, это не всегда играло ему на руку.
— Что-нибудь интересное расскажи. — Янош повернулся в его сторону. — И… Давай присядем?
Они присели. Прямо на землю, так. Янош сидел, закинув руку на колено, а Иштван скрестил ноги вместе и положил на них руки. Земля под ними была ещё сырая, после вчерашнего ночного дождя, но уже достаточно сухая, чтобы можно было на ней сидеть. Она была даже не то, чтобы влажная, но след на штанах останется точно. Это был выходной, воскресенье, поэтому Иштван особо не волновался за перепачканные штаны, ровно как и Янош, которого только недавно в ресторан и приняли. На них обоих была лёгкая одежда, в которой они обычно ходят дома. У Иштвана — нательная рубаха, а Янош всё ещё ходил в сорочке Иштвана. Он так привык к ней за то короткое время, что они вновь встретились, что и вовсе не хотел с ней расставаться. Впрочем, это не была любимая его сорочка, у Иштвана из было несколько, а любимую он носил на себе, но в основном в рабочее время, потому что с утра холодно, а сейчас два, почти три часа дня, поэтому очень жарко. Иштван долго не мог уговорить брата выйти на улицу, ибо тот боялся неизвестно чего.
— Ну, значит, вчера, прямо во-он на том мосту — он показал на него пальцем. — я старичка встретил.
— И что?
— На верблюде сидел, представляешь? На верблюде! Где ты у нас верблюдов видел? Так вот… Это сейчас их там нет, конечно, но ещё вчера они суть были. А, нет, вон один, видишь? — Он заметил одного верблюда издалека. Одиноко стоящего верблюда, ожидающего своего хозяина у речки. На улице в это время стоял сильный ветер, который сдул бы любой головной убор даже с руки. Стоит ли говорить, что расстёгнутую сорочку, теперь уже Яноша, колошматило так, словно мимо неё пролетает сотня пуль одновременно и ежесекундно. Иштвану было в своей нательной рубахе более чем нормально, он даже рукава загнул.
— Ну, он вчера мне и сказал, дескать «не город, а станица», но вот, тебе самому-то как удобно это место назвать? Не иначе как городом я это назвать не могу. Какая же это ещё станица. Да и слово такое, «станица» — он выделил это слово в кавычки и произнёс с язвительной интонацией, как столица, да только вот, столицею тут и не пахнет, ты вон, на берег реки посмотри, люди вон купаются, скот свой с одеждой стирают, разве же это столица?
— Ты же станицей её только что назвал?
— Назвал, да только… Ах… Спина уже болит. Пошли обратно?
— Ну, раз болит, то пошли.