Глава I. Часть 3
Время близилось к девяти утра, так что он ещё успевал на работу. Иштван мог уже не волноваться за Яноша первое время, поскольку тот был трудоустроен — хоть и на испытательном сроке, но всё же. Также брат всё ещё не был прописан в квартире, поэтому Иштван обратился в управдом своего здания, где жил, чтобы Яноша внесли в список жильцов дома. Иначе его просто бы выселили и депортировали, или вообще расстреляли, а Иштвану грозило бы увольнение... А потом расстрел, заодно.
Когда он спустился на цокольный этаж, где находился кабинет управдома, выглядевший как обычная дворницкая, он задержал дыхание: изнутри тянуло застарелой сыростью и тяжёлой махоркой. Он постучался, но ему никто не открыл. Однако уже через десять минут к двери подошёл с уставшим видом обросший мужчина, одетый как дворник, который, судя по всему, в этом помещении и отдыхал:
— Чё у двери стоишь? Не принимают по субботам, в понедельник приходи — вон на бумажке написано.
Это было слишком резко и неожиданно: мужчина появился из-за спины так внезапно, что Иштван чуть было не замахнулся, чтобы ударить его. «Господи...» — пронеслось в мыслях.
— Здесь бы ещё разобрать, что написано, — Иштван старался сохранять спокойствие. — Можете помочь моего брата прописать здесь? В понедельник я не смогу. — Текст на табличке был нечитаем, даже часов приёма не видно. Тревожные мысли продолжали нагружать голову.
— А сам он чё?
— Он русского языка не знает.
— Иностранец... ну, за просто так не-ет, я...
Тут Иштван вспомнил, что вчера перед уходом взял со стола целый кусок сырокопчёной колбасы, который кто-то из посетителей оставил... «Даже если он забыл, ему возвращаться уже поздно, персонал обязан всё убрать после закрытия. Всё хорошо, не переживай, Иштван, minden jól...»
— Четыре рубля за неё отдал, поможете? — Он солгал. Деньги большие, но на что не пойдёшь ради брата. Достав из кармана сорочки пергамент, сквозь дыры которого виднелся кусок вкусной, ароматной колбасы. Что удивительно, ни на ней, ни на сорочке не было ни грамма жиру.
— Ну, раз такое дело, то... заходи. Давай распишу его: откуда он, кем является... — Сказал дворник, спрятав пергамент с заветным сокровищем в карман своей куртки.
После расспросов и заветной росписи Иштван с дворником вышли из кабинета, и тот закрыл дверь на ключ. Дело сделано, Янош прописан, ещё одной проблемой меньше...
— Только ты это, т-с-с, никому, понял?
— Есть!
После этих слов Иштван пошёл на работу. Рабочий день начинался в десять. Он знал, что если управдома нет на месте, всё решает дворник, но не просто так. В этих каморках, часто заваленных дореволюционным хламом, деньги любили меньше, чем «натуру» вроде колбасы или чего-нибудь другого дефицитного.
На улице в это время уже начинал сильно лить дождь, а вернуться до дому и зонтик взять у Иштвана уже не было времени. Капли дождя обнесли всю его куртку, и его самого, с ног до головы. На улице запахло характерной сыростью от грязи, по которой он ходил. Из-за дождя он не только намочил куртку, но и испачкал свои добротные ботинки. Делать нечего, опаздывать нельзя, пришлось идти. Его любимая сорочка выглядела так, будто ей в футбол играли, и вся она сильно потемнела от капель дождя; благо, у него ещё было немного времени переодеться.
Проработав так до вечера, за несколько часов до окончания смены, Иштван увидел Яноша — тот зашёл в ресторан, блеснув красотою своего гладко выбритого лица. Подбежав к брату с грустинкой и с покрасневшими от дождя глазами, он сообщил, что его, как он понял, не взяли.
— Там стоит ужасный запах, дышать нечем, даже открытое окно не помогало... И ещё, оно не отмывается, — он показал испачканные в едкой краске руки.
— Почему не взяли?
— Я даже не понимал, что мне там говорили, но когда я вышел на улицу, обратно меня уже не пустили. Меня даже не устроили. Ну, я сразу к тебе и пошёл.
— Эх... Идиот, ты понимаешь, что мы из-за тебя... — Не успел Иштван договорить, как его прерывает голос заведующего:
— Что за шум здесь? — спросил он, всё это время наблюдая за ссорой двух людей на родном языке. — Кто это?
— Это брат мой. Чёрт его знает, как он сюда попал, но не суть важно. В общем, я устроил его в агитпункт, дабы у него была запись в трудовой книжке, а его не взяли. Даже не устроили. — У Иштвана уже начали опускаться руки. Кажется, Янош не справился даже с самой простой задачей. «Неужели он ничего не может сделать без меня?..»
— Чего он весь в краске какой-то дешёвой измазан? — он смотрел на его раскрашенный пиджак. — Я как раз художника ищу. Через два месяца комиссия приезжает, всё должно быть сделано по красоте. Он справится? — В этот момент в глазах Иштвана засияла искра. Сам Господь благословил его! Он и не думал, что такое событие произойдёт как раз в момент, когда Янош будет рядом. Теперь вопрос с устройством точно решён.
— Думаю, да. Вы бы видели, какие он шедевры рисовал, вы только ему эскиз дайте.
— Нечего ему в этом агитпункте работать, таких, как он, должны с руками отрывать. Значит так, веди его после работы на биржу, там оформим его.
— Господи, слава богу! — После этой мысли Иштван выдохнул с облегчением. Казалось, он скоро заплачет от счастья.
Вдруг раздался звон колокольчика у двери. Это был Юрий Николаевич, но уже в повседневном наряде: чёрная сорочка с загнутыми рукавами и с укороченными наспех штанами до колен, что выглядело крайне нелепо.
— Чего тебе, рожа твоя бесстыжая. — Сказал ему Иштван, с досадой, закрыв глаза руками, когда посмотрел на него.
— Вы уж извините за вчерашнее, перебрал. — Ему было очень стыдно. — Примите это в знак компенсации. — Он достал из кармана сорочки пятьдесят рублей.
— Ты-ты-ты, у тебя откуда такие деньги-то? — Сказал Иштван вместе с заведующим, смотря на эту купюру с выпученными глазами.
— Ну, во-первых, пусть за этот счёт нальют мне два бокала Абрау-Дюрсо. — Сказал он, положив купюру на стол, не убирая руку. — Во-вторых, всё, что я не закажу здесь сегодня, можете оставить себе, как моральный ущерб, а в-третьих... — не успел он договорить, как заведующий его перебивает:
— Юра! Ты понимаешь, что если о такой сумме хоть кто-нибудь узнает, нас всем персоналом повесят. Я, конечно, прикрою тебя, по старой дружбе, но...
— Чтоб таких денег больше не давал, ты понял? — Сказал он последнее с шёпотом. — Только попробуй сегодня напиться! Весь народ на уши вчера поставил, не стыдно самому-то?
— Стыдно. Поэтому и пришёл. Напиваться не буду, но два бокальчика, два бокальчика налейте, прошу. — Жалобно просил он, потирая свои длинные, даже длиннее, чем у Иштвана, усы.
— Так и быть. — Сказал заведующий. — Юлия! Два розовых шампанских!
— Хорошо! — Раздался милый женский голос с кухни.
— Десять рублей с тебя, и за это, и за вчерашнее, понял? — Строго сказал заведующий, тыкнув командиру пальцем в грудь.
— Так точно! Уверяю вас, такого больше никогда не повторится! Не больше двух бокальчиков ежедневно... И ещё... Фасолевый суп мне! Пожалуйста. — Крикнул командир и незаметно положил столь значимую купюру в карман пиджака заведующего.
— Одиннадцать. — Добавил он, повернувшись на Иштвана.
— А вы двое, молчите, иль нас расстреляют всех. — Сказал заведующий и ушёл восвояси.
— Янош всё равно ничего не понимает. — Сказал Иштван вслед уходящему заведующему.
— Янош? — Спросил командир. — Это ли не сие голубоглазое чудо? — Он уселся за стойку рядом на высокий стул в ожидании заказа и интриги.
— Он самый! — Гордо ответил Иштван. — Ещё совсем немного, и художником полноправным станет, прямо здесь! Кстати... — Между тем прибавил Иштван. — Юрий Николаевич, как ваша спина? Что обнаружили?
— Ну просил же, Иштван, на ты ко мне, на ты, мы уже давно не на службе.
— Виноват!
— А со спиной всё хорошо, но порез глубокий, аж зашивать пришлось, и рядом с ним ещё царапина. Ну, меня этим же днём зашили, хе-хе-хе. Пади глубокий шрам опять останется.
— Главное, что ты жив, Юра. — заметил Иштван.
— Слушай, я, конечно, попросил ко мне на ты, но мы ещё не настолько близки.
— Вас не поймёшь. Да и мы уже давно знакомы, к чему все эти формальности, Юрий Николаевич, Вальчук.
— Ну уж по фамилии-то меня не кличь, я же не царь.
— Извольте же простить мою душу грешную. — Сказал Иштван, поклонившись.
Иштван выпрямился, и тут перед его глазами очутились два бокала, с почти доверху налитым шампанским. Под тёплым светом люстр оно казалось слегка алым.
— Ну, раз не царь, то нехай вы изволите отпить ваше шампанское. Что ж, не буду вас отвлекать. — Он повернулся на Яноша. — Янош, а тебе чего?
— А что есть?
— Ну смотри, у нас тут и фасолевый суп, и жаркое из говядины в винном соусе... Хотя давай своими именами вещи назову: фасолада, стифадо, долмадес, дзадзики, а также салат с брынзой и пончики в меду.
— Пончики в меду? Интересно. Давай-ка их.
— Ну что ж, тогда... — Тут Иштван заметил, как вышла Юлия, вынеся командиру фасоладу, и тут же решил её тихо окликнуть. — Юль. Пончики в меду ему сделайте, пожалуйста.
— Хорошо, я скажу.
— Видишь, как у нас тут всё, Янош, богато живём, и ты также будешь.
— Ты так пафосно это сказал, — заметил брат, — что мне даже не хочется уходить.
— А-х-ха-ха-ха!
— Юрий, познакомься же! Во всей красе художник.
— Чего же он сам говорить не может?
— Так он не местный. Он-то с нами не служил.
— Не местный. Ух ты.
— Да, не местный, какой-никакой, а прямо из Венгрии, вместе со мной.
— Н-да-а-а, тяжело вам пришлось, однако. В любом случае, брата твоего я люблю и жалую.
— Ну что ты, Юрий, не льсти.
— А я и не льщу, правду говорю, понравился твой брат мне.
— Судьба у него не тяжелее моей, уж поверь.
— Хо-хо, верю, верю.
Через минуту вышла Юлия и выдала пончики на стол братьев. За окном был уже поздний вечер, буквально час до закрытия. Этот час они провели, смотря в окно и поедая пончики, параллельно общаясь с командиром.
— Ладно уж, Иштван, Юрой меня зови. Считай, жест доброй воли.
— Ну что вы, ваше сиятельство.
— Я тебе не граф и не князь, сударь, и вообще, не разговаривай тут так, это тебе не империя, сколько тебе в голову это вбить пытался, всё не запомнишь никак.
— Мне просто нравится высокий стиль, уж простите.
На бирже всё тоже было, на удивление, также спокойно. Все втроём они, словно старые друзья, пошли туда с целью получить заветный штамп в трудовой книжке под уходящим дождём. Весь день в городке было дождливо. Заведующий от лица предприятия пода́л запрос на устройство художника в так называемый комитет биржи труда, а он сам вместе со своим братом ждали снаружи. Очереди не было — поздний вечер. Биржа уже собиралась закрываться, но тут как тут в дверь уже их комитета влетает заведующий ресторана с какой-то бумажкой.
Сама биржа представляла из себя здание бывшего конфискованного особняка. При главном входе стоял большой обеденный стол, который так и не вывезли из-за размеров, но зато за ним была куча венских стульев, за которыми братья и ожидали своего заведующего, а около двери были высокие, французского типа, окна в пол. Посередине был выход на другой этаж, а по разные стороны находилось четыре кабинета, из которых подписан был только один — тот, который занял комитет. Ещё в здании, на удивление, было очень светло. Значит, бывшие хозяева были очень обеспеченными. Далеко не у каждого оно было и по сей день. Спустя десять минут заведующий выходит и с серьёзным лицом говорит:
— Заходите. — Выдав карточку безработного сидящему Иштвану в руки. В народе их до сих пор кликали «трудовыми книжками», несмотря на то, что прямо на них было написано другое.
Зайдя в кабинет, братьев встретила почти та же картина, что и в кабинете следователя, только слегка побольше: высокий, огромный кабинет и такой же деревянный стол с прибитым латунными гвоздями сукном. В этом кабинете располагалось пятнадцать венских стульев. Десять вокруг самого стола и ещё пять около входной двери. По бокам располагались архивные шкафы, в которых лежали какие-то документы, а из самого кабинета сильно несло махоркой, а на самом столе стояла пара пепельниц. Братья даже закрыли нос рукой, когда начали кашлять от столь сильного, невыносимого запаха.
Под поздний вечер все были уставшие и особо возиться из-за одного человека не хотели. Двое сидящих в кабинете узнали Иштвана. Пару лет назад в точно таком же кабинете он вместе с заведующим и членом профсоюза, особо не зная языка, сидел и расписывался под их пристальным присмотром. Он уже хорошо понимал русский и мог читать документы, но не мог сказать ни слова, поэтому заведующий отвечал за него. Сейчас ровно то же самое делает Иштван со своим братом, только, в отличие от заведующего, он его хотя бы понимает.
Расписав все необходимые документы и получив запись, Иштван выдохнул с облегчением, окончательно решив вопрос с трудоустройством брата. Больше ему бегать никуда не придётся. — Слава богу, — пронеслось из его уст. — Слава богу.
Выйдя из здания, заведующий распрощался с братьями и двинулся своей дорогой. Смотря в небо и тяжело вздыхая, сидя на скамье, Иштван осмысливал, через что ему пришлось пройти, чтобы устроить этого бесёнка. Бесёнок сидел вместе с ним, ожидая, когда брат посмотрит на него. По пути домой Иштван высказал Яношу всё о его безответственности: ему казалось, брата вообще не волнует его статус в городе.
— Мало того что у тебя прописки не было — я вчера ходил, — так тебя вообще не волнует, на работе ты или нет... Идиот, ты понимаешь, что я из-за тебя вместе с тобой под расстрел попаду? — Эти слова вырвались в порыве гнева. Под вечер Иштван уже не мог сдерживать накопившиеся за тот день эмоции; казалось, будто Янош играет на его нервах.
— А что я сделать могу? Я тебе говорил, что меня не должно было здесь быть, почему ты меня виноватым делаешь? Я ничего не знаю, не дави на меня, прошу. — Виноватыми глазами смотрел Янош прямо вниз, виновато, отвернувшись от него.
— Бог с тобой, ладно. Сегодня же начнём, прости.
Придя домой и только повесив замок на дверь, Иштван ринулся в свою комнату и полез на полочку с ветхими, залежавшимися книгами.
— Где там мои записи были... Ага-а... — Перебирая книги на полочке и потирая свой горбатый нос от поднявшейся пыли, он нашёл тетрадь со словами, которые выписывал из памятки красногвардейца. Первое, что там было, — это присяга. Первоначально он не понимал, что там написано, поэтому просто заучил её. Ниже были выписаны базовые слова с переводом на венгерский, в основном военной тематики: «Смирно!», «Вольно!», «Отставить!», «Так точно!».
На остальных страницах был словарь, а также заповеди красноармейца — слова, которые он часто слышал среди русских сослуживцев. Он периодически записывал их, местами неправильно, так что потом приходилось исправлять. Слева от тетради лежал букварь, который ему выдали ещё в госпитале.
— Садись, учи! — Вручив брату записи, Иштван увидел, как Янош лёг, вычитывая каждую букву.
— Вот я дурак, с алфавита-то нужно начать. — Я и сам до сих пор не владею русским идеально, но уже хотя бы могу выкрутиться из большинства ситуаций. Те слова, которые я слышал чаще всего, со временем даже перестал записывать. Только находясь в языковой среде, сможешь со временем сойти за своего. Процесс небыстрый, но мне кажется, все уже забыли о том, как я у людей спрашивал, как называется та или иная вещь. Остальное я запомнил уже по контексту. — Иштван давал советы по изучению. — У меня там на последней странице алфавит выписан с произношением. Читай. — Говорил он, смотря Яношу прямо в очи. Грустные и, казалось бы, наглые очи. — «Меня в целом трудно вывести из себя, а тут это... Ну что за человек». — Проносилось у того в голове, когда тот удалился в свою комнату спать.