Карпатская разлука

Прошло два месяца. Иштван всё так же работает пианистом, а Яноша устроили маляром и художником при ресторане. Он уже даже забыл о том, что у него когда-то что-то украли, но выставка не вылетала у него из головы. Всё это время он практиковался на природе и людях, что дало ему шанс ещё больше набить руку перед ней.
Русский Яноша стал заметно лучше, чем в мае. Всё же зубрёжка и обучение базовым словам и грамматике дали о себе знать: теперь он может не только общаться с посетителями, но и ругаться с мальчишками, которые пытаются украсть его угольки для рисования, когда тот рисует прохожих на улице, хоть и с сильным венгерским акцентом. Должность была высокооплачиваемая, даже выше, чем у музыкантов, - сорок рублей и выше. За это время он сменил этюдник и даже купил новые сапоги из добротной кожи, что явно говорило о его достатке.
Стены уже были разрисованы в цвета греческого флага. Эти рисунки - виноград, оливки, листья - выглядели красиво... и вкусно. На банках краски было написано «Берлинская лазурь». Яношу пришлось разводить её с огромным количеством белил, чтоб придать такой же небесно-голубой цвет, как на греческом штандарте, ибо сама лазурь была промышленным пигментом цвета чернил, а белила хранились в пудовых, слегка заржавевших бочках. Зелень для листьев Янош добывал сам путём смешивания жёлтой охры, довольно распространённого красителя, и берлинской лазури. Параллельно с этим он также рисовал картину для выставки с нуля.
- Нье смьеть трогатьй мойи углйи! - Именно эта фраза звучала из уст Яноша чаще всего. Венгерские фразочки и акцент только забавляли детей, из-за чего они проказничали чаще, но стоило ему пригрозить, что он нарисует их плохо, как они тут же переставали - до следующего дня... Когда он вырисовывал синее море и чаек в небе с помощью оставшихся запасов краски и угля, ему пришла идея намалевать яркий оранжевый закат, в который он вписал серп и молот. Ниже был нарисован ярко-жёлтый с оранжевым оттенком песок и супружеская пара, сидящая в беседке и смотрящая на этот чудесный закат. «Отпуск - время для себя!» - именно эти слова красовались в самом низу. - И ведь правда: Гражданская война только закончилась, как здесь не отдохнуть? Эта картина определённо одержит победу на выставке. Она похожа на вид из окна квартиры Иштвана, только там песок вместо земли и тропинок из щебня; песок и красивый вид на закат и море - всё, что человеку нужно для счастливой жизни в небольшом городке, - говорил Янош, делая очередной штрих.
Отпуск - именно то, что нужно всем людям, особенно после таких непростых событий. За то время, что братья не виделись, Янош побывал во многих городах, которые на сегодняшний момент Венгрии не принадлежат: Пожонь, Бестерцебанья, Коложвар. Он писал там местные пейзажи, и именно в Коложваре зимой девятнадцатого года он создал свою известную на весь Хуст картину. На ней был изображён белый силуэт величественных заснеженных Карпатских гор на бирюзовом фоне. От самой высокой горы текла речка, уходящая влево, а в самом углу мелькало что-то похожее на город, охваченный пожаром. Среди хаотичных зданий можно было разглядеть статую значимого для венгерской истории короля - Матьяша Корвина первого. Значимая личность. Именно он привёл Венгрию к величию в своё время. Он был синонимом слова «справедливость».
«И хоть Коложвара с нами уже нет, память о нём навсегда останется в наших венгерских сердцах. Когда-нибудь мы снова увидимся», - гласила надпись на обратной стороне на венгерском языке. В честь этого печального и непростого для страны события Янош назвал картину «Карпатская разлука». За Карпатами столетиями жили тысячи венгерских семей, и в один момент все они оказались под румынским крылом. Это был позор для венгерской нации - что на бесплодных остатках земли, теперь называемых Венгрией, что за её пределами: и на Карпатах, и в Воеводине, и на Адриатическом море, особенно в Трансильвании. Но к тому времени Венгрия была уже слишком слаба, чтобы вернуть себе былое величие, и многие просто были не готовы мириться с такой потерей. В двадцать первом году это даже привело к восстанию в приграничном регионе Австрии, а в самой Венгрии к власти двумя годами ранее пришли коммунисты, сделавшие много сладких обещаний для народа. Но просуществовали они недолго, потому что приход коммунизма означал утрату частной собственности для многих крестьян и зажиточных людей, с чем ни те, ни другие мириться были не готовы. К тому же румынам ещё одни «красные» за спиной были не нужны, и они вовсю уже двигались на Будапешт, почти не встречая сопротивления. Всё это открыло путь для ещё одной резни в стране, называемой «белым террором», что только сильнее ударило по и без того избитой стране. Коммунистам пришлось бежать, а всех, кто был не согласен с политикой новопришедшего Миклоша Хорти, показательно вешали - просто за сам факт наличия идеологии под сердцем.
В очередном перерыве между песнями Иштван пригласил брата на чай за свой счёт. Это был не просто чай, а импортный, из самого Юньнаня. Только там растёт этот замечательный сорт, и поставлялся он напрямую из Китая, что и обуславливало его цену, также учитывая статус ресторана: рубль за чашку, а с сахаром или мёдом - рубль пятнадцать. За чашкой свежего горячего чая братья вспомнили своё прошлое, своё детство и всё, что не успели рассказать друг другу за столь долгое время отсутствия связи.
- Угощаю! - Перед Яношем стоял стол, накрытый синей скатертью с греческим орнаментом, на котором располагались два голубых блюдца и белые кружки, почти доверху наполненные сладким чаем.
- Кстати, Имре помнишь? - внезапно спросил Иштван, вспомнив старого друга брата по художке.
- Ну да, а что с ним?
- Ну... Помнишь, он вместе со мной на фронт бежал... - По выражению лица было видно, что Иштван пытается скрыть что-то тяжёлое, но он старался не подавать виду. - Так вот... Он скончался под Киевом.
Лицо Яноша резко сменилось с удивлённого на грустное. Он, вздохнув, отвернулся, вспоминая всё хорошее, что связывало его с другом:
- Как скончался... Я же... я же только недавно с ним... Эх. - Он ожидал услышать всё что угодно, но не это. Всё, что ему оставалось, - сидеть с поникшей головой.
- Я сам об этом узнал только полгода назад. Мне его товарищи написали после, наверное, восьмой или десятой безответной телеграммы... В госпитале скончался. Жалко паренька. Я хотел тебе об этом написать, но, когда была возможность, сообщение с Чехословакией не работало, уж извини. В Киеве на каком-то... то ли кладбище похоронен, то ли в могиле братской. Даст бог - съезжу, навещу. Ему ж всего девятнадцать было... Ещё пожить не успел. Надеюсь, он спит спокойно. - Иштван сложил руки, глядя в пустоту с грустным взглядом, отвернувшись.
- Adj Isten...¹
- А помнишь, как вас двоих заставили оттирать портрет Франца Иосифа со стены здания Вармедьехазы под угрозой ремня и исключения из художки? - На лице Иштвана была насмешливая интонация. Он рассчитывал на негативную реакцию.
- У него нос большой получился, я не успел исправить, досадно. - Негативной реакции не последовало.
- Радуйся, что родители об этом не узнали, ха-ха! - продолжил Иштван, уже смеясь. На его лице сияла улыбка, которой очень давно никто не видел.
- Мне десять было, что ты хочешь? Тебе напомнить, как ты примерно тогда же табуретку сломал, любимую, отцовскую? Помнишь, как влетело? Помнишь?
- Пилить её лобзиком было плохой идеей, согласен.
Снаружи заведения хмурые тучи снова накрыли ясное небо, и начал дуть сильный и холодный ветер, уже начался дождь, а издалека, со стороны моря, были видны густые белые проблески дождя, которые ясно говорили, что через пару часов здесь будет очень сильный ливень. На время сильной непогоды ресторан обычно закрывался, что дало братьям подольше посидеть и вспомнить больше историй из детства:
- А помнишь, как мы в Ньиредьхазу к бабушке с дедушкой каждое лето в детстве ездили... - Не успев договорить, Яноша прерывают:
- Кстати, как они там? Всё хорошо?
- До тех пор, пока ты на войну не ушёл, всё было прекрасно. Бабушка умерла от инфаркта, как узнала, что ты в плену, не пережила такой новости, а дед, не выдержав горя, тоже вскоре умер. Скоро уже как два и четыре года, как их в живых нет. Дача заброшена, я каждый месяц приходил, убирался. Вот зачем ты нас оставил, а? - В словах Яноша звучала тоска, он явно жалеет, что не отговорил брата от этого необдуманного поступка.
- Ты прости, так было лучше для нас всех, не сделай я этого, кто знает, что было бы со мной, может быть, я бы уже в земле сырой лежал.
- Не говори такое! Ты мог бы...
- Я не хочу и не хотел жить под чехами, понимаешь? Который раз тебе уже говорю - они ж нас ненавидят. Запомни это уже наконец, Господи. - Лицо Иштвана сменилось на грозное. Ударив по столу и смотря Яношу прямо в глаза, он перебил его криком.
- Хорошо, извини. - Брат отвернулся в пол, смотря на того грустными глазами.
Совершенно неожиданно для всех через заднюю дверь заведения зашёл заведующий. Он был весь промокший до нитки и держал в руке зонт.
- Нет, ну вы посмотрите, какой ливень за окном, щас и гроза, поди, начнётся. Мне скоро выезжать кое-куда, а тут это, кошмар.
- Я думал, её заперли. - Янош задумчиво смотрел на ту дверь, с которой заведующий уже успел удалиться в свой кабинет на второй этаж.
- Её не запирают обычно, но только для нас. - Добавил Иштван.
- Как думаешь, что у него там?
- Небось с Юрой пить будет. Кстати, я его что-то сегодня не видел. Он обычно каждый день здесь бывает.
- У него всё хорошо?
- Не думаю. Конечно, он в это время только просыпается. Он вообще работает? - Риторический вопрос. - И в самом деле, откуда у партийного чиновника могут быть такие деньги? У нас везде твердят про равенство, зарплаты у всех одинаковые, а тут две месячные зарплаты обычного рабочего даёт. Я, конечно, понимаю, он чиновник, но, тем не менее. Кажется, они получают куда меньше. Небось у него там тысячи в шкафу лежат.
Оба не придали значения ситуации и продолжили смотреть на ливень за окном дальше, вникая в звуки стучащих по окну капель дождя.
- Слушай... А в Киев Имре как попал? Вас разве не в одно направление закинули? - Янош сменил тему, сделал вопросительное лицо, поднеся ко рту кружку горячего, терпкого, без сахара, чая.
- В одно, но он получил осколочное в ногу, а ближайший подконтрольный коммунистам полевой госпиталь был в Киеве, там и лишились хлопца, то ли от гангрены, то ли от заражения крови, точно не помню... Боюсь представить, какое зрелище было на его ноге перед смертью. К сожалению, я этой картины не видел, ибо был уже в плену, мне просто так в письме написали, как там было...
«Иштван Варош, мы только сейчас заметили ваши письма о состоянии нашего сослуживца Имре Фаркаша. К сожалению, мы вынуждены сообщить, что он скончался в таком-то там Киевском госпитале в августе девятнадцатого года по причине... какой-то там, увы, не помню, из-за тяжёлого осколочного ранения в области малоберцовой кости, захоронен на таком-то кладбище, вроде бы, и адрес могилы, примите наши соболезнования!»
- У меня это письмо лежит в какой-то из книг, я тебе обязательно его вручу.
- А на фронте что интересного было?
- Много чего... Например, прямо на моих глазах пленному белому глотку перерезали. Под Херсоном было. - В этих словах не читалось ни капли страха и сожаления, слова были сказаны с пальцем на устах, медленно переходя на отсутствующую щетину и обратно.
- Какой кошмар. А за что?
- Кормить нечем скотину было, эта нелюдь осталась единственной выжившей среди тех, кто порубал простых крестьян за каждое «сочувствие красным». Посёлок был маленький, человек триста населения. Они нас с пирогами да песнями встречали, как освободителей, но закрепиться в нём не удалось, вот и было под их руководством около тридцати вырезано - и мужчин, и женщин, даже беременных. Ну, не уроды ли? А в живых его оставили только для того, чтоб узнать, есть ли ещё. Он это полностью заслужил.
- Гореть им в аду, господи...
- Потом через Днепр по полуразрушенному мосту перешли, лёд уже таять начал с приходом весны. В Олешках был схрон с хлебом и зерном, только засов вскрыли, а в нём двух мужиков повесили. И там такая вонь стояла, что всё стухло - ни есть, ни испечь что-то из этого было невозможно. Господи, кто знает, сколько таких случаев по всей стране было.
Дождь постепенно начал заканчиваться, Янош начал отходить от шока, допив чай. Иштван отнёс кружки с блюдцами на кухню. Такие явления на войнах довольно частые, и казни порой действительно были такими жестокими, какими их описал Иштван, и были они публичными, но чаще всего людей либо просто публично пороли, либо выгоняли «в строй».
Вечером того же дня, уже дома, Иштван снова копался в полке с книгами, но уже в попытках найти ту телеграмму:
- Господи Иисусе, да мне бы прибраться здесь. - Глядя на стопки книг на полочке, покрытых толстым слоем пыли, Иштван задумался: «Почему они не видели мои письма...»
Он взял одну из книг, и из неё вывалился бумажный конверт тускло-белого цвета с почтовой маркой «Допомога голодуючим». Проблема голода остро стояла во всей Украине уже тогда: из-за войны и тотальной разрухи не было ни людей, ни скота, ни транспорта, чтоб сеять зерно. Лошадей часто съедали на фронтах, потому что есть было нечего, и коммунисты чаще забирали буквально всё зерно себе, оставляя крестьянам лишь выгребки, которыми едва можно было прокормить свою семью.
- Янош! Иди сюда!
Оторвавшись от рисования очередной картины, он вышел из комнаты Иштвана. Увидев у того в руках конверт, он на радостях подбежал к нему. Торжественно протянув руку и вручив его, тот сказал:
- Извольте же прочесть, ваше сиятельство! Письмо лично от Нестора Махно! Уж как никто, именно он хотел бы тебе с превеликой горечью сообщить о смерти венгра-товарища. Янош, вы обязаны это прочитать прямо сейчас! - сказал Иштван на чистом русском и удалился с ухмылкой на лице, зная, что брат его не понял. И ведь правда: в этом письме было написано: «От Н...иколая Махно».
В телеграмме был написан точный адрес кладбища, место захоронения, а самое главное - причина смерти. Янош положил это письмо в свой излюбленный пиджак, в нагрудный карман, и держал его там, словно икону:
«Иштван Варош, мы были лишены возможности своевременно известить вас о том, что только сейчас обнаружили ваши письма касательно нашего сослуживца Имре Фаркаша. Это произошло вследствие ареста нашего сотрудника отдела политконтроля, отвечавшего за корреспонденцию из Донецкой губернии. Как выяснилось после ареста, всё это время ваши письма находились на удержании без проверки, и мы не имели о них сведений. Приносим извинения за то, что не смогли известить вас об этом ранее.
К сожалению, вынуждены также сообщить, что Имре Фаркаш скончался в Киевском военном госпитале ещё в августе 1919-го года от тяжёлого осколочного ранения в области малоберцовой кости. Он был погребен на Лукьяновском гражданском кладбище по адресу: Большая Дорогожицкая, 7. Могила находится на участке у границы кладбища, рядом с церковью святой Екатерины. Недавно останки были перезахоронены из братской могилы у Северной стены.
Примите наши искренние соболезнования!»

¹ "Дай бог..." (Венгерский).
- Вармедьехаза - Здание администрации округа (с Венгерского).