Карпатская разлука

С приездом санитарно-пищевого и налогово-административного надзора через неделю всё прошло более-менее гладко. Нарушений среди санитарии и работников не было выявлено, а вот цены кусали, но это было вполне оправдано. Налоговая инспекция заходила, проверяя выручку ресторана за месяц-другой. Как и подобает элитному заведению, выручка была высокой, но её хватало в основном только для поддержания нормальной работы заведения и достойной оплаты работникам, так как большая часть денег приходилась только на аренду, большая часть которой уходила на проценты от оборота в пользу Комхоза, он же муниципальный отдел. Облагать налогом на сверхприбыль не стали, так как по документам ресторан едва покрывал накладные расходы. Саннадзор занимался проверкой качества продуктов, лежавших в леднике и на кухне. Через ещё несколько дней приехали проверять Рабоче-крестьянская и Торговая инспекции. Именно они и ругались на цены, считая их чересчур завышенными, но, видя то, что от месячной выручки ресторана почти ничего не остаётся, тоже ничего не сказали. Кстати, он сегодня был закрыт для всех посетителей.
В это время во всю Грецию гремело появление нового блюда. — Лепёшка теста, внутрь которой завёрнуты мясо и овощи, иногда залитые йогуртом. — Донер-кебаб. Который прямо перед приездом всех инспекций попал в ресторан под названием: «Курятина по-измирски в тесте с болгарским кислым молоком».
— Что за диковинка? Не было раньше, — отвечали работники инспекций, читая описание к новому блюду. — Изволите объясниться?
— Появился он в рамках последних событий на Балканах: греки и турки обменялись населением, именно греческие переселенцы из Турции и привезли с собой это замечательное блюдо, которое в дальнейшем попало и к нам. — Его удобство в том, что это единственное блюдо, которое можно есть прямо в руках, без тарелки!
— Без тарелки? Руками есть? Негигиенично же! — Нахмурившись, брезгливо смотрел в меню инспектор.
— Да, без тарелки, руками. — Добавил вдруг из ниоткуда появившийся Юрий. — Перед подачей его оборачивают в пергамент и подают с влажными полотенцами для рук. Вам необязательно даже есть его внутри заведения; вы можете просто взять его с собой и съесть его где-нибудь на улице.
— Всё ради удобства советских граждан — быстро, сытно, вкусно, ещё и полезно. — Испуганно добавил заведующий.
Закончив со всеми проверками, все служащие выдохнули с облегчением: налоги не повысили, ценами в дальнейшем все остались довольны, а вот аренда действительно оказалась предельно высокой. — Самый центр города с видом на море, дорогой и центральным рынком. Расположение в этом месте обеспечивало массу публики, но приходилось жертвовать бешеной платой. Всё ради удобства и уюта посетителей. Немного вглубь от центра располагался рынок. Близость ресторана к нему обеспечивала доступ к дешёвой продукции и для более бедных слоёв населения, которые не могли себе позволить обед в ресторане, но могли себе купить часть лишней заветренной продукции оттуда по дешёвке, которой в леднике ресторана было полным-полно.
— Так всё же, ты тут работаешь? — Спросил Иштван сидящего на высоком стуле Юрия, слегка отвернувшись от пианино.
— Да. Но, как видишь, только по дням, и то не ежедневно. — Отвечал Юрий, покуривая сигару. И это при том, что в заведении курить запрещено было.
— Ты бы так о деньгах не разбрасывался, мало ли с правительства.
— Ты думаешь, я только инспекторам здешним взятки даю? Я и перед правительством отчитываюсь, каждый месяц им по пятьсот рублей отсыпаю, лишь бы они и дальше закрывали на это глаза.
— Откуда ж у тебя такие огромные деньги. — С испугом и удивлением вскрикнул Иштван.
— Секрет, секрет.
— Удивительно. — Он стучал пальцами по столу, смотря в пустоту.
А тем временем ни Иштван, ни Янош не забывали о скорой выставке, которая уже подходила к концу. По этому случаю Янош купил хороший и просторный кожаный чемодан, а также неплохой костюм на деньги с недавно полученной зарплаты и собрал вещи; одежда, гигиенические принадлежности, этюдник, в который положил картину. Краски решил не брать – отдохнуть от рисования хоть раз в жизни и полюбоваться красотами старого, ныне украинского города Таганрога, гордо стоящего на самой верхушке Азовского моря, откуда рукой подать было до русского Ростова-на-Дону, который словно контролировал всё приазовское побережье, находясь издалека. Тоже неспокойно было ему после войны. Только восстанавливаясь, он активно набирал специалистов из разных городов и стран. Видя талант разных иностранных художников и прислав лично им приглашения, городской художественный музей и решил организовать выставку прямо на центральной площади, чтобы все жители видели эти замечательные работы. Жильём они тоже распорядились, выделив им всем номера в гостинице «Центральная» на весь её период. Иштван поедет вместе с ним как сопровождающий-переводчик; об этом хоть и нигде не указано, но братья уверены, что смогут договориться на месте. Как-никак, личный переводчик иностранцу всегда нужен, особенно если это твой брат. Всё прямо было прописано в том приглашении.
— Слушай, Иштван. — Вставил Янош за ночным разговором на кухне за день до выезда. Это была уже поздняя ночь, одиннадцать вечера. В это время братья уже спят, но не сегодня. — А откуда у Юрия такие деньги?
— Да кто его знает. На любой мой вопрос от отвечал размыто. Ворует небось, откуда же ещё. Ты что, чиновников не знаешь? Они и при империи воровали. Всегда воровали и им оно с рук сходило.
Янош показал. Помимо солнца с серпом и молотом и супружеской парой он ещё добавил теней и поигрался с цветом солнца: цвет стал более насыщенным, а серп с молотом — объёмными. Также он зачем-то вписал небольшую лодку. В целом, она вписывается, но Иштван точно помнил, что на эскизе этой картины никакой лодки не было. Впрочем, «он художник, он так видит», поэтому Иштван вопросов не задавал. Не понимал он в этом ничего. А ещё он не понимал того, почему они до сих пор называют заведующего заведующим. У него же вроде имя есть, почему он так упорно его скрывает? Загадочный человек. О заведующем в целом ничего неизвестно. Иштван как-то спрашивал его об его имени, но получил расплывчатый ответ, а-ля: «Имя моё не должно быть расшифровано всеми вами для обеспечения конфиденциальности и безопасности». Было видно, что заведующий не доверял. Неизвестно, кем он был и что пережил, но, судя по тому, что очень часто ходил с поникшим лицом, явно что-то нехорошее. Хоть Иштван и имел эмпатию ко всему человеческому, ему было крайне любопытно, почему заведующий так скрытен к своим работникам. — «Может, из-за связей с Юрием не хочет вскрывать свою личность». — Думалось ему.
— А ты не знаешь, как зовут нашего заведующего? — Спросил между тем Янош. — Мы всё его заведующим зовём.
— Я у него спрашивал на днях. Кажется, он говорил Ди… Димитр что ли? Но я не уверен, что это его настоящее имя, и мне страшно его по нему называть, не знаю почему.
— То есть ты всё это время, что с ним работал, не знал даже его имени?
— Да. Он говорил просто называть его заведующим. У меня никаких вопросов не возникало. Только вот недавно задумался. А ведь, не нормально. И кабинет у него пустой. Ни имени, ни фамилии. Чёрт его знает. Давай о другом о чём-нибудь.
— Как ты с этим Юрием вообще познакомился? Мне кажется, с ним очень трудно найти общий язык. Он слишком высокомерно общается.
— Та в армии с ним заобщались. Бездельник ещё тот. Ни черта не делает, а других заставляет. Почему ему всё с рук сходит — не спрашивай, я сам не знаю. И ведь, за его халатность и проступки ругали именно нас, молодых, и ничего не знающих хлопцев. Мы могли даже не знать, что он в пьяном угаре что-то разбил, что-то украл, потому что он мог дать на лапу кому-то там, чтобы его жах на нас повесили, и всё. Он мне после службы сам об этом рассказал. Нам знаешь, как за его дела влетало? И ведь, понимаю, почему он это мне именно ПОСЛЕ службы рассказал, потому что иначе его бы за это изнасиловали всем взводом. Всегда знал, что алкоголь раскрепощает человека. В жизни напиваться не буду, вот, обещаю себе. В жизни.
— Что мешает в милицию подать?
— А толку? Ты думаешь, они там все такие честные?
— Ясно. А за что вас ругали там?
— Ну, как за что… Ну например, оружие не почистили, одевались не по уставу, воинское приветствие я часто забывал, поэтому мне его аж наизусть заучить пришлось. Нас там стыдили прямо перед всем составом, как я понимаю, здесь это норма… какой же он мерзкий. Задушил бы его, да только шея его… от жира плывёт, скотина.
— А…
— Да не перебивай ты. Мне-то что, я всё равно там как этот стоял, не понимал ничего, но теперь, увы, понимаю. На меня там аж матом орали, оказывается.
— Ну, я не думаю, что он настолько жирный. Я понимаю, что он мог поступать, как последняя тварь, но, всё равно ты должен оставаться человеком.
— Как здесь остаться человеком, когда вокруг тебя такие подонки… — Иштван тяжело вздохнул.
— Ты вот, скажи лучше. — Янош смотрел на свою обувь. —Спички у тебя? Зажги обратно, пожалуйста.
— Да… Сейчас…
— Я тебе говорю, я бы…
Иштван обжёгся.
— Ать, зар-раза. — Сказал он и начал яростно дуть на место ожога. — Говорю же, не перебивай. Сам зажги. — Сказал он, бросив спичечный коробок на стол, и убежал в уборную.
Янош достал спичку из коробка, это ещё были «вездебойные» спички; Янош зажёг их о подошву ботинка, и перед его глазами моментально появился огонь, который он поднёс к фитилю, и, чудо, свечка продолжила гореть. —«Странно, что Иштван её не зажёг. Как он умудрился вообще обжечься?» — Пронеслось в его голове. —На рынках помимо спичек продавались кресло и огниво. Собственно, кресало у Иштвана тоже было, но уже в убитом состоянии, как он отзывался: «мне страшно прикасаться к нему». Оно и неудивительно, ведь это было уже не кресало, а огрызок. Пластина была сильно сточена, из-за чего огонь было зажечь очень трудно, а кусочек кремня едва помещался в двух пальцах.
Иштван вышел из уборной. Сквозь его тёмный силуэт было видно, как он по-прежнему держался за обожжённый палец, но, увидев ещё в уборной горящую свечу, подобрел и не стал отчитывать брата за оплошность.
— Господи, я так спать хочу. — Иштван потирал глаза и подтянулся.
— Jó éjt тогда.
— Jo éjt.¹ — С этими словами они пошли спать.
У стены возле комнаты Яноша у них завязался диалог.
— Ишти, хочешь скажу, что за картина там была, что у меня стащили?
— Ну давай, чего уж мне. Иначе мозги вынесешь.
— Я в Трансильвании был, незадолго до румынской оккупации. Там картину нарисовал свою, благодаря которой меня сюда и пригласили, знаешь, какую?
— Ну-ка.
— «Карпатская разлука». В Коложваре открывается замечательный вид на горы. Вот на этой картине на бирюзовом фоне я и нарисовал белый силуэт этих гор, а где-то с центра там текла речка, а внизу на этой речке и стоял город. Сам Коложвар, великий. — Художник махнул рукой перед братом. — Я ещё пытался изобразить город таким, каким я запечатлел его своими глазами, только сверху, как бы с горы.
— Представляю, как там холодно.
— Тише! Город этот от пожара пылал, а на обороте я ещё оставил надпись на венгерском, по-приезду обратно: «И хоть Коложвара с нами больше нет, он навсегда останется в наших сердцах».
— Поэтично… а я тут вспомнил, знаешь ли, стихи пишу. Точнее, писал. У меня где-то был один, хочешь покажу?
— Давай. А то я только о себе говорю.
Он достал со своей полки, уже в своей комнате, небольшой блокнот, куда он записывал всякие наброски ранее. Половина страниц там была вырвана, но один стих, всё же, сохранился. Вместе с названием: «Сговор».

Чехи заняли родные места,
С ними пришла заодно нищета.
Карпат больше нету… великая втрата,
Врагов ждати будет великая страта!
С востока от чехов бежали румыны,
Сжигая поля, леса и равнины.
Подобно скоту, вырезали народ –
Одобрил им это их местный синод.
Снизу от всех на нас Сербы бежали,
Суботицу, Загреб и море забрали.
Словаки от нас отделиться решили,
Да чехи не дали, всё вглубь заходили.
Немцы отняли ещё Эрвидек,
Смотря в нашу слабость, забрали навек.
Кишмартон, любимый, тебя не забудем,
С оружьем в руках к тебе скоро прибудем!
Французы дожали последние соки,
Добили, сказав, то, что мы одиноки.
Договором жестоким унизили нас,
Ждите, ведь скоро прибудет наш час!

— Красиво ведь…
— Мне не нравится.
— Час так и не пришёл, я вижу.
— Увы. — Опечаленно вздохнул Иштван.
— И в честь чего ты то писал?
— В честь какой-то там годовщины с момента начала первой мировой. — Он убрал блокнот на место.
— Девятнадцатый год у тебя там написан был. Значит пятая.
— Ну значит пятая. Все, айда спать, женщина. Я уже не соображаю.
— Айда. Сам женщина.
Они наконец разошлись.
Несмотря на то, что единого календаря у инспекций не существовало, они всё равно назначили дату именно на середину-конец июля, хотя не должны были. Видимо, взятки иногда всё же идут на пользу. — «Если бы у меня были такие деньги, мне кажется, я бы не смог ими грамотно распоряжаться… И дело даже не в крайней бедности, просто я сам по себе закрытый человек, для меня иметь столько связей — это огромное давление. Да Господи, я лучше умру, чем буду брать взятки, какие бы баснословные суммы мне ни предлагали». — Думал Иштван, пытаясь уснуть этой ночью. — «Неужели и Димитр промышляет взяточничеством?..» — Эта мысль не давала ему покоя. — «Мне как-то неудобно его Димитром назвать, зная, что это не его настоящее имя… Эх. Ну ведь, не может человек просто так скрываться. Как же так. Он меня приютил, а я о нём ничего не знаю?»
Иштван долго ворочался в постели и всё никак у него это имя не выходило из головы. — «Димитр… Имя-то болгарское, а он на болгарина не похож. Да он же русский, это отчётливо видно прям. Говорит только с акцентом украинским каким-то, правда вот, насчёт фамилии я не уверен… Чинтулов. Что это за фамилия такая, Чинтулов? Правильно ли я её произношу вообще? На И же наголос?
Сколько русских встречал, то Смирновы, то Кузнецовы, то Ивановы, среди украинцев одни Мельники и Кравцы, ещё с -енко, -чук фамилии были, но их я уж не вспомню. Очень креативно. Вообще у украинцев-то фамилии на О, в основном, заканчиваются. А… ещё на -ин у русских, -ин… Мне кажется, их я встречал реже всего.
Вот у нас-то как. Либо национальность, либо… А… Так это ж тоже у них вид деятельности получается… Национальность, вид деятельности и… Происхождение? Ну… Варош – это же… Это же «город»… Господи, чем дольше живу, тем больше поражаюсь со своей жизни. Ну вот, кто меня сюда тянул, а?
А ведь и правда, бабушка с дедом ведь в Ньиредьхазе жили, всё же город как никак… Только вот… Жили ли они там всегда или… Может, переехали с села какого или вообще из Пешта или Буды… Всегда этим вопросом мучался, да спросить-то теперь больше не у кого… Да что ж я каждую ночь так буду? Мне спать надо, а я уже полчаса ворочаюсь. Этот уже храпит во всю, а я? Тьфу ты».
На этой мысли Иштван наконец отвернулся в сторону стены и уже через пять минут его начало клонить в сон. Так и уснул.

¹ "Спокойной ночи" (Венгерский)