Карпатская разлука

Кое-как Иштван нехотя проснулся на следующее утро. Встал, только подошёл к уборной и увидел, что брат ещё спит, и шторы у него закрыты, отчего в квартире была сильная темень, ведь именно со стороны его комнаты и поступал солнечный свет. Далее всё, как обычно: умылся, почистил зубы, растёр руки щёлоком до трещин и пошёл будить брата.
Время было девять утра, тёплый воскресный вечер, единственный выходной, который Иштван решил провести генеральной уборкой всего дома. Решил, однако, не шуметь, чтобы брата не будить, поэтому и начал со своей комнаты. В комнате был беспорядок, оставленный Яношем. Один только этюдник занимал большую часть комнаты. Да, спальное место братьев ровно наоборот не совпадало с их родом деятельности, впрочем, это им и не мешало, а случилось так вовсе с первого дня. Иштван просто не любил ту комнату, где сейчас спит брат, и, более того, считал кровать там лишней, но у него руки не доходили делать что-либо с ней всё время.
Переместив бесшумно этюдник за пределы комнаты, Иштван достал швабру из уборной, набрал в железное ведро воды и начал мыть пол. Опять же, начал со своей комнаты, вымыл её буквально до блеска. Потом тряпочкой вытер всю пыль с полок, да так, что аж чихнул пару раз подряд. Затем настала очередь камина; вынул аккуратно обе заслонки и засунул в дрова... картофельные очистки. Да. Крахмал, выделяемый из них, заставлял сажу буквально отслаиваться со стенок дымохода, нужно было только поджечь их и оставить обе заслонки на полу, что Иштван и сделал. Сажа со временем отслоилась, и ему осталось только счистить всё остальное недоразумение уже подсохшей шваброй. Она вся была чёрная после этого, но весь основной слой сажи оказался внизу, что он уже счистил веником, только подняв пыль в воздух, отчего он ещё раз чихнул. - «А-тьхи, да Господи».
Затем настала очередь кухни. Как бы не хотелось ему будить брата, он всё же взялся за неё. Убрал тарелки, что бесшумно сделать у него не получилось, вымыл их всё той же стухшей губкой и щёлоком, все до единой. Таким же методом вымыл все чашки и кружки. Не сказать, конечно, что губка была прям стухшая, но, судя по виду, ей явно было слегка не хорошо, и перемыла она явно не один десяток, а может даже и не одну сотню тарелок, но Иштвану было на это немного всё равно. Какой бы плохой губка ни была, щёлок добивал всю грязь подчистую. Иштван буквально втирал щёлок в тарелку, словно стирал какую-то вещь. Также потом смёл всю пыль с полок и поставил тарелки обратно.
Вся эта галиматья заняла у него целый час; за это время брат успел проснуться, а Иштван устать, поэтому он, ничего не сказав, передал брату швабру и пошёл в свою комнату, успев дважды запнуться об порожки и выругаться. Интерьер комнаты Иштвана был максимально минималистичным: простая кровать, постельное бельё на которой он менял буквально каждую неделю, Яношев этюдник, полка, в которой лежат книги, газеты и журналы, и письменный стол, на котором, наверное, никогда ничего не писали. У Яноша же всё было слегка получше: та же кровать прямо у двери, пустующая полка для книг с единственной, одиноко лежащей памяткой красноармейца. В памятку Янош вложил то самое письмо, и его было отчётливо видно даже издалека, не заходя в комнату. По противоположной стороне от кровати находилось пианино, на нотном стане которого стояли нотные, но небрежно сложенные листы. В обеих комнатах была одинокая лампочка Ильича.
Чемоданы братьев были почти собраны, между тем говоря. Личные вещи вроде одежды, немного еды, завёрнутой в пергамент, зубные щётки и бритвы-опаски. Осталось только дождаться следующего выходного, взять билет на поезд, добраться до того самого вокзала, бывшего амбара, и всего лишь дождаться его прибытия, сесть в него и доехать наконец до города.
Пятое августа, снова воскресенье. Братья взяли выходной, а на ресторане появилось грустное объявление об их отсутствии. Оно там появляется каждый раз, когда отсутствует какой-то важный для того служащий: официанты, музыканты, кухонные работники.
Также хотелось бы отметить, что по воскресеньям люди хоть обычно отдыхали, но ресторан работал. Именно по воскресеньям там проводилась генеральная уборка. Музыкантам и прочему персоналу приходить было далеко необязательно, но кто-то это делал. Уборка обычно длилась долго - целый день, и уборщики, понятное дело, получали двойную, а может даже и тройную оплату своего труда за этот день. В остальные дни уборщики редко присутствуют в этом ресторане. Платят им также неплохо, двадцать пять рублей в месяц, и это при том, что работают они не каждый день, но именно на двойной оплате они тут и держатся. По сути, большая часть из них может даже и не приходить, достаточно хотя бы трёх-четырёх из семи себя имеющих, но очень часто именно по воскресеньям приходят четверо или даже пятеро, изредка же все семь, но у ресторана было одно чёткое правило - минимум два уборщика на смену. Они должны были присутствовать. Не обязательно прямо в самом ресторане, хотя бы даже в каморке, отдельно для них построенной в самом же ресторане. Просторное помещение, десять на десять, где помещалось и всё уборническое оборудование, и их форма: белый холщовый фартук, дворницкий жилет с застёжкой на боку, под который обычно надевали простую рубаху или косоворотку, чёрная фуражка, на околыше которой была надпись «уборщик», а также обязательный элемент каждого ресторанного уборщика - металлический жетон с греческим штандартом и неофициальным названием ресторана. Почему название не закрепилось официально - никто не знал, это была тайна, разглашать которую заведующий не хотел, неизвестно почему.
Уборщикам скучать не приходилось; в их коморке был небольшой книжный шкаф. Даже хватает места для второго. Изначально книг в нём не было, они покупали их за свой счёт и ставили, таким образом там накопилась уже целая библиотека, а те даже договорились: каждая полка равна имуществу одного конкретного человека. Там даже лежал небольшой блокнотик, где была эта полка и зарисована; прямо внутри этого шкафа было написано имя собственника, следовательно, ты не мог случайно взять чужую, всё было чётко распределено. Каморка также имела стулья, ровно семь; на них уборщики и отдыхали, читая журналы и книги. Иногда они даже складывали два стула воедино, брали что-то мягкое под голову и лежали, читая. Также в этой каморке была лампочка Ильича и просторное окно с видом на соседнее здание, конечно, но света солнечного проникало внутрь достаточно, чтобы бедную лампочку не трогать. Под окном стоял стол с блокнотом и карандашницей, а над окном были занавески, закреплённые на перекладине. Никто не должен знать, что они читают, хе.
А читают они многое: классику, например, Достоевского, Горького, Маяковского, кто-то читал стихи Есенина или Пушкина. Также у всех них были журнальчики о Греции и даже русско-греческий словарь. Словарь был у всех служащих ресторана, но именно уборщики часто им пользовались. Смысла от этого, конечно, было мало, всё же, грамматика там не пояснялась, но зато вместе с этими словарями именно у уборщиков были те самые журналы о Греции, в которых не только рассказывалось о стране, но и были грамматические пояснения с упражнениями, которые они суть решали карандашом.
По пути до той самой станции, с которой всё начиналось, братья заскочили на рынок. Чего только не было на этом рынке. Рыба, мясо, вещи и много другого разного. Кто там только не торговал - и обычные крестьяне-работяги, продававшие излишки своего хозяйства, так и местные цыгане, которые, постоянно путешествуя, привозили с собой различные дикости из разных регионов - вино, табак, всякие меха и орехи, ткани, а также во многом дефицитные иглы, пуговицы, различные кружева и нитки, которые те скупали у кустарей. Торговали не только всем тем, что навезли, но и даже лошадьми. На входе в рынок как раз стояло несколько.
- Ай, гаджялэ, авэн адари!¹ Только сегодня хорошая атласная ткань, пара сапог кожаных, по хорошей скидке, берите, не пожалеете! - Кричал один из торговцев с сильным цыганским акцентом. - Э-э, парни, давайте на будущее вам погадаю! Вижу, тёмное будет оно у вас. - Кричала цыганка у выхода. Братья не стали обращать на это всё внимание и гордо побежали дальше, поскольку опаздывали на поезд.
На рынке было очень много цыган, постоянно они там чем только не торговали. Причём они постоянно путешествовали - сегодня один торгует сапогами, завтра на этом же месте будет его собрат торговать металлической посудой и её дореволюционными остатками.
Время близилось к полудню, до прибытия поезда ещё час. Ещё раз перепроверив всё самое необходимое и убедившись, что документы на месте, братья пришли. У тех проверили трудовые книжки и приглашение, которое без тех служило бы легальным «паспортом» для нахождения в стране, а также личные вещи. Паспортов тогда ещё не было, поэтому заместо них проверяли трудовые книжки. Ещё братьям выдали и сверили бумажную квитанцию к чемоданам. На каждом чемодане висела бирка с номером, приклеенная клейстером, которую потом сверяли с номером в квитанции. Закончив с проверками и пройдя дальше, они сели на широкую деревянную скамью в переделанном пакгаузе. В самом нём, несмотря уже как на шестой год революции, до сих пор прямо перед дверью, встречающей поезд, красовался большой имперский двуглавый орёл из лепнины с наскоро повешенными часами, и висела простенькая люстра с лампами вместо свечей, как из церкви.
Поезд-товарняк прибыл точно по расписанию. Сразу запахло углём и усилился запах махорки, который создавался курящими. Через десять минут из него вышли контролёры и начали проверять билеты на поезд у пассажиров. Выстроилась огромная толпа с чемоданами, и у каждой нужно было проверить билет, вдруг кто зайцем поедет? Вместе с контролёрами выходил ещё и милиционер, всё было строго: перед входом в поезд проверяли не только билеты, но и документы, второй раз, чтобы точно убедиться, что ты едешь честно.
Старый, деревянный грузовой вагон, обвитый обветшалыми временем досками, между которыми виднелись щели, вмещал в себя всего сорок человек. Вагонов было восемь. Всего триста двадцать человек могли спокойно ехать в сидячем положении, а ехало до пятисот. Тем, кому удалось встать в очередь первыми, заняли сидячие места, все остальные путешествовали стоя, прямо с чемоданами под боком, когда сидячие спокойно прятали их под нары. Была видна только ручка. Чаще всего опоздавшие как раз и сидели на этих чемоданах.
Несмотря на крошечное расстояние между городами, пятьдесят-шестьдесят километров, путь был долгий, целых четыре часа. До отказа забитый товарняк двигался очень медленно, а огромное количество людей под боком только усиливало непонятный страх Иштвана. Сердце его бешено колотилось. Он не боялся, что у него украдут чемодан, ведь он подпёр его ногой надёжно. Он боялся самих людей, поэтому занял место у края, хоть это было место Яноша, лишь бы не чувствовать этой тревоги и не смотреть на их тошно-огромное количество.
«Иштван никогда таким раньше не был», - мелькало в голове Яноша, но, учитывая его военное прошлое, вполне вероятно, что это было последствие его пережитой и не зажитой травмы.
Первые годы жизни в Союзе ему было очень трудно на его нынешней работе, ведь именно наличие большого числа людей, ещё и в большинстве высокопоставленных, заставило Иштвана пересилить свой страх и играть через силу, ведь не выйди он на работу, его уволят, а это было позором для любого советского гражданина. Со временем он привык к этому месту и перестал так сильно бояться людского присутствия там, но что-то его всё ещё не отпускало.
За время пути братьев с одной стороны встречало море, отделяющееся от поезда лишь морским песком, а с другой стороны их встречала бескрайняя степь с горьким запахом полыни. Тёмный, жирный, плодородный чернозём, выцветший к августу до состояния серой пыли, разносящейся поездом. Местами виднелся и ковыль. А в самом товарняке было очень темно, но сквозь щели проникало достаточно света, чтобы видеть хоть что-то. Несмотря на то, что те и были небольшими, их размера всё равно было достаточно, чтобы вдоволь разглядеть всё, что там находится. С другой стороны, помимо щелей, было несколько пулевых отверстий, через которые и виднелось влажное Азовское море.
День был прохладный, но сухой. Солнце скрывалось за облаками, а ветерок дул в лицо, но при этом ощущалась сухость от бескрайней степи. Иштвана уже начало клонить в сон, хотя с момента отправления не прошло и получаса. Он и уснул, оперевшись головой в плечо Яношу.
Ему снилось, как он в детстве в доме родителей играл со своим братом. В руках у них были кони на колёсиках, вырезанных вручную из дерева, и рядом лежали стеклянные шарики, которые братья постоянно выбивали друг у друга, перекатывая их по полу. Позади них стояло отцовское пианино, на котором Иштван часто бренчал по всем клавишам, ведь не умел читать ноты, считая их «непонятными закорючками», а отец его часто за это ругал. Янош часто разрисовывал свою половину комнаты углём, но тогда это были лишь каракули, отдалённо напоминающие что-то реальное.
Через три часа Иштван проснулся от того, что подлетел на сильной тряске вместе со всеми пассажирами. Что-то твёрдое попало на рельсы, но поезд продолжил движение. До конца пути осталось ещё полчаса, поезд уже проехал мимо Миусского лимана, до Таганрогского вокзала оставалось совсем чуть-чуть. Виднелись вдалеке и поселения, окутывавшие этот лиман, с другой стороны были те же поселения от Азовского моря.
Спустя полчаса поезд подъехал к вокзалу. По иронии судьбы именно сидячие пассажиры вышли самыми последними, но это братьев ничуть не задержало. Выйдя из поезда, они сразу же побежали до гостиницы. Пройдя сквозь вокзал из красного кирпича, в котором было множество пулевых отверстий, братья вышли на рынок, где была абсолютно та же самая картина, как и в Новониколаевке. - Те же товары, такие же люди, тот же язык на вывесках, но с единственным отличием: рядом было много эшопов. - Специальные дешёвые деревянные столовые для бедных слоёв населения, где продавались пирожки, пышки, жареные на дешёвом растительном масле, подсолнечные семечки и горячий кипяток, подкрашенный цикорием, отдалённо напоминавший чай. Сахар к нему продавали вприкуску, колотый, в кубиках. Было много махорки и бумаги для самокруток. Изредка можно было увидеть что-то иностранное, оставшееся со времён революции.
Также в городе, прямо на вокзале, было достаточно много извозчиков с лошадьми, которые постоянно зазывали приезжих, конкурируя с только недавно появившимися грузовиками. Извозчики были намного дешевле, чем те грузовики, поэтому и пользовались там такой бешеной популярностью. До центральной площади было рукой подать. За это время уже вышло вечернее, ярко-оранжевое солнце. Один только вид на закат чего стоил; оранжевым цветом обливалось буквально всё, на это можно было смотреть вечно, только вот фотоаппаратов у братьев не было, а жаль, грех такую красоту не запечатлеть, но именно она и красовалась на картине Яноша вместе с объёмным советским символом, гордо смотрящим прямо на художника.
- Христе Спасителю, слава Богу, добрались... - Братья произнесли это одновременно, стоя прямо перед дверьми гостиницы, полной грудью вдыхая свежий, холодный воздух, идущий прямо с морского побережья.

¹ "Эй, ребята (не цыгане), идите сюда!" (Цыганский).