Карпатская разлука

Встретила братьев за дверью гостиницы на первом этаже сразу после входа столовая центральной ревизионной комиссии. Оная была точкой питания, обслуживающей партийных и советских работников. Часть залов уже была переделана под нужды центрального рабочего кооператива, в котором распределяли и продавали продукты и промтовары по карточкам и свободным ценам. Некоторые проёмы магазинов уже были переделаны в окна, а главным входом служила дверь с металлическим навесом, через которую братья и вошли. На втором этаже были гостиничные номера, часть из которых заняли партийные чиновники.
Снаружи гостиница выглядела как чудом уцелевший осколок Российской империи: на удивление почти целиком сохранившаяся белая штукатурка вместе с лепными колоннами у входа коринфского ордера. Вершины пилястр украшены характерными резными листьями аканта, ритмично разделяющих окна второго этажа, придавая зданию торжественный вид. Интерьер внутри тоже сверкал круглыми колоннами, что поддерживали своды перекрытий. Выполнены они были из искусственного мрамора, местами оштукатуренного камнем. Это было заметно на сколах. Революция потрепала даже такое замечательное место.
Ступени парадной лестницы, ведущей на второй этаж, были выполнены из качественного серого песчаника, посередине потёртого от тысяч подошв солдат Деникина¹ и партийцев. Перила - отдельное искусство; это была сложная ковка. Рисунок - растительный орнамент в стиле модерн. Году их, уже покрашенных поверх исторической патины обычной чёрной масляной краской. Перила всегда были холодными, скорее, ледяными на ощупь, ибо невозможно было протопить такую красоту, не разрушая её. На первом этаже также находились совмещённые, общие для всех жильцов ванная и ватерклозет.
Иштвана сначала впускать не хотели, так как его в приглашении не было, но, быстро убедив служащих в том, что он его переводчик, его пропустили, проверив все документы и вещи. Яноша эта участь не затронула, поскольку у тех уже было базовое представление о том, кем он является и что у него может быть в чемодане. В Хусте его все знали, собственно, поэтому ему и выдали это приглашение. Братья были одеты официально, поэтому над проверками их особо быстро не заморачивались. Всего лишь обыскали на наличие оружия и пропустили дальше, занеся обоих в домовую книгу и в шахматку. В книге записывали всю информацию о жильцах: место рождения, проживания, работа; а в шахматку записывали всех жильцов, чтобы служащие могли видеть, кто где живёт. Название оное получила она из-за клетчатого начертания. Братья видели её мельком. Она висела в кабинете заведующего за конторкой. В гостинице было тридцать номеров, соответственно и тридцать клеток на листке, и в номере братьев было написано: «Янош Варош - художник, Иштван Варош - его переводчик». А снизу - национальность и страна: венгры, Чехословакия. Для номеров-общежитий была отдельная шахматка. Всё висело рядом с той же конторкой, располагавшейся недалеко от входа.
Внутри номеров, однако, картина была скуднее. Почти вся дореволюционная мебель была уже давным-давно вывезена, а на её место пришло две железных кровати и скудный деревянный стол. Сверху висела массивная лепная розетка с одиноким проводом и «лампочкой Ильича» без абажура. Ниже потолка шёл пояс лепнины в греческом стиле, похожий на тот, что был в ресторане с гирляндами из фруктов и лент. Номер был однокомнатный, но был искусственно разделён двумя большими шкафами, поставленными в разные стороны, и окнами, выходящими прямо на улицу. Номер был без балкона, но таковым являлся соседний, но он был переделан под общежитие. Там стояло десять коек и такой же скудный набор мебели. Также в братской квартире был водопровод. Появился он в гостинице относительно недавно и то не во всех номерах, а в остальном всё абсолютно то же самое, что и в квартире Иштвана: большая дровяная печь с кочергой и заслонкой под ней для регулирования температуры огня. Потолок был местами закопчён сажей от этой печи. Однако, несмотря на всю скудность, трёхметровые двустворчатые двери с филёнками в белом цвете с пожелтевшими временем латунными ручками.
В столовой на первом этаже был прилавок для излишков, которые продавали по рыночной цене. Братья переоделись в домашнюю одежду, и Иштван очень дёшево взял полкилограмма картошки, сала и лука и притащил обратно в номер в лёгкой сорочке с задёрнутыми рукавами и подштанниках-кальсонах. В номере была древняя чугунная сковорода, стоявшая прямо в печи. У Иштвана было два коробка спичек, которыми он разжёг газеты, дрова и каменный уголь, находившиеся в отсеке под печкой. Пока она прогревалась, он разрезал лежащим рядом с этой же печью ножом продукты ломтиками. Иштван нарезал ломтиками и сало. Отправил его в чугунную сковороду в самый зев печи, к тлеющим углям. Когда сало зашкварчало и вытопилось в прозрачный жир, он выудил готовое сало, а в кипящий жир всыпал нарезанную кусочками картошку. Некоторое время не тревожил - давал жару печи схватить края румяной корочкой. Когда картошка обмякла в глубоком тепле, он добавил мелко нарезанный лук и задвинул сковороду обратно вглубь, под своды, где она томилась ещё минут десять. Вскоре по кухне пошёл такой густой и сильных запах, замешанный на дымке и жареном луке, что у братьев лопнуло всякое терпение. Остывало лакомство довольно долго, поэтому братья успели накрыть стол и полюбоваться видом из окна. Запах в это время разносился по всей квартире и выходил прямиком из окна. Картошечкой пахло ещё и за пределами улицы, вот-вот сюда толпа бы прибежала, но окно закрыть братья не могли, ибо стояла в квартире очень сильная жара, но, определённо, оно того стоило. Ужин получился очень вкусным. Закусывая хлебом, зажаренное до потемневшей корочки сало отдавало не только вкусный аромат, но и довольно интересный вкус. Тот вкус ностальгии, который братья не чувствовали уже очень долго, скучая по домашней готовке.
Тем временем уже наступила ночь. Братья ложились спать. С открытого нараспашку окна дул сильный холодный ветерок, обвивавший насквозь комнату, окончательно выветрив запах еды. Лунный свет, что падал прямо на кровать Яноша и не давал ему покоя, поэтому тот закрыл окно занавесками и быстро уснул, а Иштвану не давал покоя его сон в поезде. Он то и дело что несколько часов подряд ворочался в постели, пытаясь уснуть, параллельно думая о событиях во сне. Всё темнее и темнее становилось с каждой минутой, и в конце концов Иштван вырубился и проспал до утра.
Утром, раньше Иштвана, проснулся Янош. Встав с кровати и умывшись в ванной, подошёл к окну и распахнул его зеленоватые шторы. Ниже он увидел булыжную мостовую на узких улицах, помнящих цокот копыт лошадей богатых экипажей, но теперь по ним громыхали простые крестьянские телеги с продуктами для местного рынка. Изредка слышался издалека скрежет колёс грузовиков, проезжавших мимо гостиницы. Кричали извозчики, шумела очередь внизу. Очень шумно было. Висели плакаты Государственного торга и Губернского союза. Всё было обклеено плакатами с декретами советской власти, призывами к борьбе с безграмотностью и прославлению труда. Витрины прилавков выглядели бедно, но вокруг них кипело много жизни. Вдалеке виднелась зелень Городского сада, который только недавно сделали публичным для всего народа, и он наконец перестал быть закрытым элитным местом для богатых: там гуляли рабочие, играли оркестры, а старые аллеи немного ветшали без должного за ними ухода.
Кого среди народа там только не ходило: и обычные бывшие крестьяне, и торговцы, а также бывшие гимназисты в потёртых шинелях, чекисты в поношенных кожаных куртках, женщины с детьми и мужьями в красных косынках, и бывшие богачи, пытавшиеся продать своё имущество по хорошей для себя цене. Такую красоту грех было не показать своему брату, поэтому он тут же оторвался и побежал его разбудить.
- Иштван, вставай, такую лепоту пропускаешь! Грех не подивиться! - С радостной интонацией кричал брат, тряся его, пока тот не проснулся.
С недовольным и обезображенным лицом Иштван нехотя встал. Шатающейся походкой дошёл до умывальника, привёл себя в порядок. Вернулся и увидел перед собой распахнутое окно, с которого дул прохладный ветерок и слепило солнце. Раскинутые до упора шторы окна и красивый цветочек на подоконнике - одинокий тюльпан, смотрящий в его сторону. Не подходя к окну, он развернулся в сторону печи, смотрел на вчерашние остатки картошки и сала, из которых по новой можно было сделать сытный перекус.
- А спички мои где? - Иштван щупал свой карман и не обнаружил их там.
- Ты их в тумбочку вчера клал.
- Ать, башка дырявая, всё забываю.
Взяв спички из тумбочки, он вновь разжёг огонь. Вкусный запах картофеля и сальца стоял на всю квартиру. Кажется, он ощущался даже за её пределами. По ошибке он случайно приоткрыл заслонку слишком сильно, из-за чего та упала прямо ему на ногу.
- А-а, мать твою... Зар-раза. - Он держал раненую лодыжку в руках, поглаживая её, параллельно смотря на предательски тяжёлую заслонку. - Сгорит же всё сейчас. - Встал он и, хромая, засунул заслонку на своё место.
На месте падения образовался отёк и шла терпимая боль, а Иштван начал прихрамывать.
- Что такое? Нога болит?
- Нет. - Ударил он по ноге. - Проверяю её мягкость. Естественно, болит, чё ей ещё делать-то?
- Откуда мне знать. Может, ты в самом деле в шутку за неё держишься. В детстве-то часто симулировал, чтоб в школу не идти.
- Ну, во-первых, мне уже давно за двадцать, а не пять, а во-вторых, почему я тебя как ребёнка постоянно поучаю? Скажи мне, пожалуйста?
- Откуда ж мне знать... Я у тебя вроде этого не прошу.
- Взрослый мужик поучает двадцатилетнего лба. Тебе самому это смешным не кажется?
- Не делай вид, что сам взрослый много. На два года меня старше всего.
- Тогда почему я с такой мизерной разницей в возрасте веду себя намного взрослее и адекватнее, чем ты? А? Почему меня били за каждый проступок в детстве, а тебя нет? Почему?.. Когда ты уже научишься быть самостоятельным, если за своими вещами даже без моего присмотра уследить не можешь?
Янош виновато посмотрел в пол. Ему было обидно до такой степени, что он даже покраснел.
- Ты извини, я...
- Да забей, ничего. Всё нормально. Лучше встать помоги.
Братья вышли из дома. Захлопнув и закрыв за собой дверь, они спустились на первый этаж, откуда уже обдувало холодным ветром с открытой двери. Однако только они переступили порог двери, как тут же их окатила духота, несравнимая ни с чем. На стене снаружи висел термометр. Довольно большой и деревянный термометр, сорок сантиметров в высоту и около пяти-семи в ширину. Цифры на нём были видны ещё с лестничного пролёта. Внутри этого термометра было толстое стекло, внутри которого была ртуть. Ртутный термометр - это символ статуса. Справа от ртутной колбочки с насечками были пометки на дореволюционной орфографии. Не успели заменить, а температура, между тем, показывалась около тридцати градусов, то есть как «сильная жара», поэтому братья загнули рукава своих рубашек и штанов. Янош оставил свой этюдник с картиной в номере. Единственный раз за долгое время.
- Времени у нас ещё много, пошли в сад хоть? - Спросил Янош.
- Пошли. - Ответил брат, хромая, держась за бедро ноги.
Они вошли через массивные ворота в каменной ограде, и перед ними открылась очень зелёная и тернистая перспектива, уходящая далеко вдаль. Вдоль центральной аллеи, по которой братья и шли, стояли скамейки старого образца из чугунного литья с деревянными рейками. Мимо них шли люди в самой разной одежде - от старых и лёгких интеллигентских пальто с деловыми штанами до простых рабочих курток и кепок. Городской сад - это то место, через которое ежедневно проходят люди, спеша на свою работу.
В самом сердце сада по двум сторонам были усажены цветники, в которых были розы и петуньи, которые по вечерам очень хорошо и опьяняюще пахли. Недалеко от цветов на эстраде играл духовой оркестр, возле которого по вечерам собирался почти весь город. На скамейках возле клумб сидели люди. Шахматисты, которые каждый день бурно обсуждали свои вчерашние вечерние дела и новости из газет. Август был временем тревожного ожидания первых плодов мирной жизни после гражданской войны. Таганрог входил в состав Украины, но вошёл в неё он совсем недавно, всего года три назад, и людям очень порой не нравилось это. Несмотря на то, что в городе жили преимущественно украинцы, все деловые вопросы велись исключительно на русском языке. Люди просто гадали, придётся ли им приспосабливаться к этому или нет. Кто-то выражал своё недовольство, кто-то был этому даже рад, но ещё больше людей заботило здоровье Ленина. Он уже несколько месяцев не появлялся на публике и был очень тяжело болен. Пусть об этом ярко и не извещались в газетах, среди местных жителей ещё очень долго ходил слух о его состоянии.
Вдоль аллей стояли также и деревянные резные киоски, где продавали сироп с ледяной водой, лёд к которой добывали ещё зимой в заливе и хранили в ледниках. Рядом также стояло пару читален. Киосков, где можно было бесплатно взять сегодняшнюю газету, которую люди читали прямо там же, на плетёном стуле рядом, или на тех же скамейках, немного отойдя. Вся дорога от входа до выхода была усыпана гравием, который создавал характерный хруст под ногами каждый раз, как на него наступали.
Чем ближе братья подходили к морю, тем меньше было слышно музыки и больше морского шума и стрекота цикад, которые в этом месяце были особенно оглушительные.
Выйдя из парка, братья направились к морю, спустившись по каменной лестнице, ступени которой были сделаны из сарматского известняка. Местами она была не ухожена - зарастала травой и кустарником. Рядом с этой лестницей висела наспех повешенная ещё до спуска вниз табличка, гласящая о её столетии. Спустившись с этой лестницы, братьев встретила «Греческая лавка» - одноэтажные строения из местного ракушечника с открытыми галереями и, нередко, глубокими подвалами-складами, где было достаточно прохладно. Отличное место, чтоб спрятаться от жары. Толстые каменные стены отлично держали холод внутри.
В этих лавках продавали сладости: халву, рахат-лукум, козинак, а в сегодняшнюю жару там ещё можно было купить щербет. Помимо сладостей также встречались оливки в бочках и брынза, которую привозили с окрестных ферм. В некоторых лавках продавали и вино в розлив в принесённую с собой бутыль, стакан или даже тару.
Ещё ниже, у самой воды, кипела жизнь. Стояли длинные деревянные мостки и домики на сваях. Мужчины и женщины всё чаще купались отдельно и зачастую в специальных закрытых костюмах. Весь берег был усеян частными лодками и баркасами. Рыбаки сушили сети прямо на песке, отчего на берегу пахло сохнущими водорослями и свежей рыбой.
Повернув голову вправо, братья увидели порт. Он был в печальном состоянии после войны. В акватории виднелись полузатопленные или обгоревшие суда - эхо недавних боёв. Пароходов было немного, зато было много парусных шхун и дубков, которые возили товары по всему Приазовью.
На набережной была широкая полоска берега, заваленная камнями, и грунтовая дорога, по которой на телегах возили грузы от порта к складам. Берег был диким, обрывистым, а также имел глиняные оползни. Прямо на этом же берегу люди стирали в тазиках вещи и мыли лошадей.
Братья остановились, чтобы посмотреть на море вдаль, но Яношу не давало покоя другое.
- И часто здесь такая картина? - Спросил он брата, повернув взгляд в его сторону от лошадей, держа руки за спиной.
- Достаточно. Она встречается везде, где есть море. Ну, ты не отвлекайся, просто наслаждайся видом. Когда ты ещё такое увидишь. В нашем городе такой красоты очень мало. Вон там виден другой берег, посмотри, и солнце очи слепит.
- Так и у нас такое тоже есть.
- Да. Но красота, сравнимая с этой, встречается у нас только по вечерам. А ведь, жители города видят это каждый день. Представляешь как тем же Москвичам очень завидно. Что Москва-река, а что это. И ведь ехать сюда с Москвы очень далеко. Хорошо всё же, что я остановился именно здесь.
- И то верно... Может, пойдём уже обратно?
- Пошли. Ещё сюда вернёмся как-нибудь.
Полюбовавшись на всю эту невероятную красоту, братья тем же маршрутом вернулись обратно, всё-таки, время близилось к двум часам дня, и очередная выставка картин уже началась.

¹ - Солдаты Деникина - Бойцы Белой армии. Таганрог в 1919-м году был их «столицей», а в гостинице располагалась ставка их главнокомандующего - генерала Антона Ивановича Деникина.