Карпатская разлука

Братья шли обратно очень медленно, периодически поглядывая назад. В самом деле, родиться и жить у моря - это настоящая привилегия, данная далеко не каждому. Иштван, живя в Новониколаевке, очень сильно удивлялся тому, как люди говорили, что уже «устали видеть это ежедневно». - «Да если бы у меня такое город было, я бы и не думал из него бежать, мог бы и чехов простить, лишь бы видеть это каждый день». - Говорил он каждый раз, как это слышал, иногда вполголоса, иногда в мыслях. За несколько лет он всё не мог никак привыкнуть к тому, как местные относятся к месту своего проживания. Слишком порой легкомысленно, не осознавая того, что большинство людей в мире не то что моря, даже реки никогда не видели, довольствовавшись лишь озером.
Однако же Хуст - это горный город. В отличие от степного Таганрога, Хуст - это город, который буквально зажат в кольце гор; они были и суть главной доминантой пейзажа, и увидеть их можно было из любой точки. Склоны гор были покрыты густыми буковыми и хвойными лесами. На нижних полонинах очень часто были видны белые точки - это были отары овец. Особенно Хуст отличается очень чётким контрастом между тёмно-зелёными, почти чёрными горами и ярко-красными черепичными крышами чехословацких и венгерских построек внизу. Над горами вокруг Хуста часто стоял туман или лёгкая сизая дымка из-за близости рек Тисы и Рики, сливавшихся воедино, что придавало пейзажу мистический вид. Самый захватывающий вид открывался, если вы за пятнадцать-двадцать минут поднимались по серпантину на саму Замковую гору. Оттуда город Хуст лежал как на ладони, а вокруг него на все триста шестьдесят градусов смыкалось кольцо всех карпатских хребтов.
Пока Иштван витал в своих мыслях, Янош уже успел довести его обратно додому. Спустя полчаса они, всё же, вышли из квартиры и двинулись в центр на Октябрьскую, центральную площадь. Было недалеко - пятьсот-шестьсот метров, но дорога заняла чуть более двадцати минут, потому что Иштван постоянно то и дело прихрамывал, постоянно держась за бедро повреждённой ноги.
- Ты иди, я догоню. - Кричал он, но в ответ лишь получал рассерженное лицо Яноша со словами:
- Я без тебя ни ногой здесь, вдруг что серьёзное случится или помощь будет нужна... - Не успев закончить, он останавливается, видя, что брат упал, запнувшись о камень, лежавший прямо перед его ногой.
- Ух-ты... да господи... Что ж это такое... - Он полетел вниз, прямо на брусчатку, укрыв лицо руками. - Костюм замарал... тьфу.
Янош подбежал на помощь. Протянул сидячему руку. Тот встал, отряхнувшись, и с недовольным лицом сказал лишь: - Спасибо.
- Что-то случилось? Ты сегодня невесёлый какой-то. - Янош видел его недовольство весь день, но боялся это спросить.
- Не выспался, извини. - У Иштвана был сонный, но строгий взгляд прямо в душу его.
А на выставке, как оказалось, были не только художники, но и различные уличные музыканты. У кого-то из них даже было пианино. Там было много иностранцев, почти никто из них не говорил по-русски, а один и вовсе постоянно бренчал на гитаре ирландские песни.

«Back through the glen, I rode again...
My heart with grief was sore
For I parted with those gallant men,
Whom I shall never see no more...»¹

Неизвестно, сколько было художников за всё время выставки, но за сегодняшний день присутствовало десять, включая Яноша. Иштвана заинтересовало произведение, которое играл пианист, и тот решил подойти к нему. На вопрос, что это, тот ответил по-французски: «Не понимаю». - Читалось в этой песне что-то военное с ноткой грусти. Такое ощущение, будто он его уже где-то слышал, но никак не мог вспомнить, где именно.
Тут до него дошло: это оно. То самое произведение, которое напевали румынские граждане в разрушенных Черновцах. Иштван был там на украино-румынском фронте. Со страхом на него смотрели местные жители, видя венгерские шевроны на мундирах. Он не воевал, а уж тем более никого там не убивал. К тому моменту город пал под натиском регулярной русской армии, но ушли. Украинцы лишь зашли на оставленный ими город. Совсем ненадолго - всего на восемь дней. Закрепиться его дивизии там не удалось, поэтому Иштван был срочно переброшен под Херсон, откуда и началось всё то, из-за чего он в этих краях и оказался.
Тогда Иштван ещё не знал русский язык так, как сейчас, а в русской армии никто по-французски не говорил, поэтому он ориентировался во многом лишь на те памятки, что ему дали: «В атаку!» - значит: «Roham!»; «Целься!» - «Célozz»; «Огонь!» - «Tűz!»; так и запоминал. Особенно трудно первое время ему было на полевой кухне: ему не с кем было говорить, хотя он прекрасно всех понимал. Личного переводчика на войне не было, поэтому приходилось действовать своими силами. Он мог попросить помощи, но лишь немногие доверяли ему. Среди таких и был Имре. Такой же венгр, попавший на фронт таким же путём, с такими же взглядами, с таким же уровнем знания языка. Именно Имре был для Иштвана правой рукой всё это время, до тех пор, пока не был ранен осколком от гранаты под Гуляйполем.
Немного постояв, на ломаном французском он попросил пианиста сыграть песню ещё раз:

«Să trecem Carpații, ne trebuie Ardealul,
De-o fi se ne-ngropăm de vii!»²

«Так вот о чём там пелось, про Карпаты», - думалось Иштвану, когда тот напевал вместе с пианистом эти последние строчки, хоть он и не понимал весь смысл текста, лишь услышал что-то знакомые Карпаты и тут же остановился. - Вы неплохо играете, monsieur.³ - Сказал он на всё том же ломаном французском, облокотившись на пианино рукой и смотря на клавиши. - Merci beaucoup, c'est très gentil.⁴ - отвечал он спокойно, свободно шевеля губами, когда произносил это. Иштван застыл в удивлении.
- Позвольте мне сыграть? - спросил он, думая: «Господи Иисусе, какой же у него идеальный французский... завидую», - всё ещё смотря на клавиши старого немецкого пианино, на котором виднелись сколы времени: правая педаль была опущена ниже, чем обычно, поэтому если она была не нужна во время игры, под неё приходилось ставить и приподнимать ногу, а если нужна, то давить с большей силой.
- Конечно! - Пианист освободил Иштвану место.
Иштван сел на круглую высокую табуретку, облицованную металлом, которая слегка провалилась под его весом. Вспомнил, как впервые, также сидя за отцовским пианино, в двенадцать лет сыграл свою самую первую песню по нотам: это была повстанческая песня времён венгерской революции, именно её Иштван и решил сыграть снова, как бы возвращаясь обратно в свой родной Хуст; опустив ороговевшие и неухоженные руки на слегка потеплевшие от игры пианиста клавиши, начав подпевать:

«Föl föl vitézek a csatára,
A Szent Szabadság oltalmára.
Édes hazánkért hősi vérünk,
Ontjuk hullajtjuk nagy bátran míg élünk!»⁵

Но оказалось, что пианист тоже её знает и тоже начал подпевать. Странно, ведь Иштван думал, что венгры и румыны тогда были заклятыми врагами, - «да и откуда бы ему вообще о венгерских песнях знать?» - думал он после окончания песни, смотря немного в сторону от пианиста со стеклянным взглядом в пустоту, вспоминая что-то родное. На лице его даже появилась лёгкая улыбка. Лёгкий приморский ветерок при этом дул в его спину, обволакивая его прохладой, заставляя забыть про все свои грехи, раны и беды.
Всё это время на игру пианиста собирался народ, и после окончания каждой песни звучали громкие аплодисменты, кто-то даже свистел. Пианино удобно стояло в теньке, а на улице как раз было жарко, поэтому часть народа отошла туда, а часть так и продолжила стоять под палящим солнцем, но уже с зонтами, продолжая громко аплодировать, стуча по ручке зонта. Звук от стука по ручке был достаточно громким. Был похож на хлопок чего-то механического, и таких хлопков было с десяток. Кто-то даже предложил оставить им на чай. Буржуазная, имперская привычка, но всё ещё пользующаяся популярностью в те непростые времена для города.
А Янош, видя всё это, то и было хотел схватиться за кисти и зарисовать всё, что видел, но он их не взял, поэтому ему оставалось лишь наблюдать за этой картиной немного со стороны, смотря на народ и водя при этом рукой по людям, сложив три пальца, как на крещение, представляя, что рисует заточенным угольком на белом холсте, сквозь него, по воздуху.
Смотря на пианиста, что-то ему в нём не нравилось. От него слегка несло табаком. Непонятно ему было, как Иштван этого не чувствовал. Странным был этот пианист, но было у него что-то такое, что тянуло людей к нему. Похож был на дипломата по одежде; внешне он выглядел вполне привлекательно - выраженные скулы и опрятная причёска. Разнесённые по сторонам, как у Иштвана, волосы, и цветом они такие же, но короче, почти до бровей. И сзади никаких хвостов не было, как у того. Сзади было опрятно всё выбрито, с плавным переходом наверху. Имел немного лишний вес, но старался это скрыть, периодически втягивая немного живот, делая что-то вроде пресса, чтобы казаться привлекательнее. Также был чисто выбрит, как и Янош. Тонкие губы его были ярко выражены под шляпой, которую он носил, да и одет он был как-то слишком официально, будто скрывал что-то под слоем одежды, пусть и небрежно.
- А где же вы её слышали? - У Иштвана тряслись руки после игры. Взволнованным голосом он его спросил, смотря на его чёрную расстёгнутую сорочку пианиста, стоящего возле него, под которой ярко красовалась зелёная, слегка выцветшая и то ли сырая, то ли жирная нательная рубаха, также облокотившись и смотря на него, как Иштван пять минут назад.
- В Клуже воевал. Ваши её там только и пели. - Пианист нахмурился, вспоминая это всё. - О чём хоть она?
- О революции. Чёртовы немцы. - С тоской в глазах, смотря на его обувь с тоскою, он продолжил: - Так вы тоже бывший военнослужащий? Как же вас сюда занесло?
- Также, как и тебя, через приглашение. Кстати, кто это? С тобой ходил. - Посмотрел он на Яноша с интересом.
- Брат мой. Именно ему и пришло приглашение, а я как переводчик его.
- Мне бы тоже переводчика, а то не понимаю я здесь ничего, и меня никто. - Сказал пианист, отвернувшись от Яноша, поджав губы.
«Какая же у тебя грамотная речь», - сказал Иштван в своей голове. - Завидую. - Случайно проронил он по-венгерски вслух.
- Что?
- Ничего. Простите. Вырвалось.
Иштван очень неплохо понимал французский, но грамматика его была очень плохая. Долгим и упорным трудом он добивался этого уровня ещё со школы. Сдав экзамен по нему, подтвердив высокий уровень, он забыл о нём как о страшном сне, потому что ненавидел, но, несмотря на ненависть, достиг того, что имел, хотя за столь долгое отсутствие практики уже забыл всю грамматику, но словарный запас оставался на удивление высоким. - «Хоть где-то пригодилось», - мелькало в голове у него.
Когда пианист упомянул Клуж, Янош вспомнил, как точно также на центральной площади этого города он вырисовывал свою известную в дальнейшем картину. Несмотря на пятнадцатилетний возраст, он знал французский намного лучше Иштвана. Местами это помогало ему не потеряться в городах, в которых он был. Ранее в тех было много венгерского населения, поэтому он чувствовал себя своим, даже находясь уже в чужих, ныне обретших независимость странах. Когда Янош вырисовывал очередную линию силуэта, его пробивало в жар от волнения, ведь он понимал, что город, в котором он находится, вот-вот перестанет быть частью его родины. Руки его постоянно дрожали, но при этом он старался вырисовывать каждый штрих идеально. Что у него и получилось. Известную надпись он добавил уже на родине, опасаясь проблем в чужой стране. Начал рисовать картину он ещё в Венгрии, а закончил в Румынии, подписав в Чехословакии.
- А как же зовут вас? - Иштван всё ещё сидел на стуле, на его лице была приподнята бровь.
- Андраш, он же Андрей.
- Прямо как нашего отца-священника, ха-ха! - Иштван вспомнил, как отец, приходя каждый вечер домой, читал проповеди по-гречески и латыни. А за неделю до каждой пасхи приносил домой вкусный плетёный хлеб, трижды нарезанный сверху, называемый Остерпинце. Сдобный, сладковатый хлеб, который семья Варошей ела вместе с ветчиной, тёртой острым хреном, вприкуску с варёными яйцами. Отмечали скромно, по-католически. Яйца красили всем, что было под рукой: луковой шелухой, свёклой или покрывали небольшим слоем угля для чёрного оттенка. Любимой игрой в семье в тот праздник было битьё яиц. В Великую субботу перед храмами всего города жгли костры из освещённых дров. Отец нёс домой тлеющие угли, которыми потом топили печь, а Янош разрисовывал ими стены.
Для прихожан он был «Отец Андреас». Также являлся греко-католиком и яро следовал восточным обычаям, позволявшим иметь семью. Проповеди и молитвы соседствовали вместе с домашним уютом, шумом детей и разговоров с единственной женой, которой он был верен всем своим сердцем. В комнате родителей стояло много религиозных книг и икон. Он молился каждое утро Богородице и Иисусу Христу, которые были на них изображены, а по вечерам он читал переведённую на родной язык Библию. Иштван с Яношем постоянно собирались около двери, слушая его пение. Библия была для Варошей не просто книгой - она была одной из немногих книг, по которым братья учились читать в детстве.
Первое, что братья выучили ещё в своём самом далёком детстве, это молитву «Отче наш». Они постоянно проговаривали это, когда случалось что-то для них страшное:

«Mi Atyánk, aki a mennyekben vagy,
szenteltessék meg a Te neved;
jöjjön el a Te országod;
legyen meg a Te akaratod,
amint a mennyben, úgy a földön is.
Mindennapi kenyerünket add meg nekünk ma;
és bocsásd meg vétkeinket,
miképpen mi is megbocsátunk az ellenünk vétkezőknek;
és ne vigy minket kísértésbe,
de szabadíts meg a gonosztól.
Ámen.»

Также Иштван помнил рассказы матери о том, как она с его отцом из Ньиредьхазы в Хуст переезжала: три дня в прохладном от открытых нараспашку окон вагоне второго класса, где пахло углём и дорогим табаком. Разбавляли обстановку ароматические свечи, которые Андраш нёс с собой. Также у него имелось при себе кропило и серебряная кропильница, что звенела при ходьбе. Когда он окропил весь вагон, поднялся церковный запах свечей, вытеснивший гарь папирос. Он и выглядел было по-церковному: большая лысина на макушке, спрятанная под чёрной камилавкой с католическим крестом. Он также был в чёрной рясе, с которой шёл запах ладана и просфоры. Имел длинные до плеч волосы по бокам и спущенную до груди бороду. Долгая дорога в комфортном, освящённом поезде, с пересадкой в Чопе, наконец-то окончилась. Затем - шумный вокзал Хуста, где их встречал пронзительный гудок паровоза и вид на руины старой крепости, утопающие в зелени.
Андраш переехал в Хуст по делу церковному - преподавание Закона Божьего в знаменитой гимназии Хустской. Церковь выделила ему жильё рядом с тою. В этом же городе он и женился на ней, и детьми обзавёлся, затем принял сан. Иштван народился внешностью весь в отца, а Янош в мать удался. Просторное жильё с кучей церковной утвари и просторными тремя комнатами. - В одной он молился и Библию читал, в другой со своею женой спал, а в третьей мать Иштвана и Яноша грудью в будущем кормила да спать укладывала, хотя до них там отец на пианино шедевры сочинял, в перерывах от Библии. До сих пор там живёт вместе с женой, прекрасной матерью, дослужившись до декана, присматривая за церковными приходами в соседних сёлах. - Смотрел, как службы ведут, и сам принимал в них участие. А сейчас на пенсию ушёл, по болезни, чешский учит, но и про церковный образ жизни не забывает. Дети в церковь не пошли, но кое-что от неё всё же прихватили.

¹ "Снова поехал я назад через лощину...
Сердце мое разрывалось от горя
Ибо расстался я с теми доблестными людьми,
Которых мне больше не суждено увидеть..." (Английский).

² "Пересечём Карпаты, нам нужна Трансильвания,
Даже если придётся сгореть заживо!" (Румынский).

³ "Мисье" (Французский).

⁴ "Большое спасибо, очень приятно" (Французский).

⁵ "Вперёд, вперёд, витязи, в бой,
На защиту священной свободы.
За милую родину, нашу геройскую кровь,
Будем проливать отважно, пока мы живы!" (Венгерский).