Карпатская разлука

Пожав руку пианисту, братья пошли дальше, а народ сгинул так быстро, словно его и не было здесь. Пианист продолжил играть дальше под уходящее за розоватые облака солнце.
- Где-то я его уже видел, мне кажется. - Сказал Иштван, немного отойдя от пианиста.
- А ты уверен? Может, спутал с кем? - Уточнил брат.
- Нет, точно где-то видел однажды, вспомнить не могу только, где. Чем-то он мне не нравится.
- Мне тоже, только вот сам не пойму, чем именно. - Снова заметил брат, обернувшись в его сторону с озадаченным лицом.
О матери братьев нечего сказать. Тоже в церковь ушла после замужества, но, в отличие от отца, она настоятельно рекомендовала детям идти именно в церковь. Причём не по прихоти отца, а просто потому, что она сама так хотела, отвечая на это чем-то из разряда: «Вы сами хотели туда в далёком детстве». - Совсем не учитывая, что интересы детей могут меняться в течение жизни. Настоятельство было таким, что мать даже запрещала поступать Иштвану в учительскую семинарию в Ужгороде, также аргументируя это тем, что он не умеет играть на скрипке. Да, она закрыла глаза на то, что у него есть и был талант к музыке. За это он так её возненавидел долгое время, и лишь недавно нашёл в себе силы её простить, но за шесть лет он ни разу не писал им письма, пусть и скучал по ним. Обида - сильное чувство.
До ухода в церковь она вообще акушеркой была, роды на дому принимала. До сих пор, скорее всего, дома осталась кожаная сумка, где у неё были все принадлежности: ножницы для пуповины, чистый этиловый спирт для обеззараживания, бинты и даже весы для младенца. Сумка была небольшой, а весы компактными; легко помещались в карман и в ладонь и позволяли взвешивать младенцев до шести-семи килограмм. На эти весы для взвешивания крепилась пелёнка, которая ребёнка и удерживала.
А ещё в этой сумке лежал стетоскоп, эргометрин для остановки кровотечения. Матка - большая мышца, способная растягиваться до невероятных размеров, однако сужаться также быстро она не может, что и приводит к кровотечению, для этого и использовался эргометрин, который сокращал мышцы её, тем самым останавливая кровотечение. На флакончике так и было написано: «Ergometrin». Эргометрин получали из спорыньи - грибка, паразитирующего на ржи.
А ещё дети часто теряли зрение из-за бленореи, и чтобы этого избежать, детям в глаза капали нитрат серебра. Он был довольно агрессивным веществом. У детей часто глаза краснели и немного припухали на день-два. Однако это считалось ничтожной ценой за спасение зрения.
Мать всё это рассказывала им ещё в детстве, они мало что понимали, конечно, в силу возраста, всё же мать словно читала им учебник, но, по крайней мере, они теперь понимают, что роды женщины - это настоящий подвиг. Чего только стоит кесарево сечение: если головка ребёнка шире тазового дна, то и выйти он нормально не сможет, но и акушерка на дому в здравом уме ничего разрезать сама не будет, поэтому, если женщинам таковое требовалось, их везли прямо в госпиталь на извозчиках, а зимой - на санях. Роды в те времена считались исключительно домашним делом, а в госпиталь попадали только совсем больные или умирающие; однако если же ребёнок рождался по пути в госпиталь, что случалось довольно часто, это считалось хорошим знаком. Считалось, что такой ребёнок будет выносливым.
Братья подошли к гитаристу, тому самому, что песни ирландские поёт. От пианиста он находился буквально в метрах сорока и за всем этим наблюдал. Седой человек лет пятидесяти, рядом с которым лежала гитара и две бутылки какого-то алкоголя. Неизвестно только, где он его достал и как пронёс, всё же распивать алкоголь было запрещено здесь. Также, на французском, уже Янош спросил: «Что же за песня?» - на что получил неоднозначный ответ:
- О борьбе за независимость Ирландии, о пасхальном восстании. - Сказал он по-русски с ирландским акцентом. Его русский был правильным, книжным, словно он учил его по старым учебникам для гимназистов, но мягкие ирландские согласные превращали слова в тягучий, но понятный для таких же иностранцев, как он, кисель.
- Интересно, - одновременно сказали братья на родном языке, не ожидая, что он говорит по-русски. Они сели на лавочку рядом с ним, а он, как своим детям, начал рассказывать об Ирландии, хотя, вообще-то, вопрос был изначально про песню. Братья бы ушли, да так интересно было, что уходить никуда не хотелось, да и торопиться братьям было некуда. Иштван смотрел на него и слушал с некоторым отвращением. А ещё от гитариста перегаром несло. Он был пьян.
- Представьте: тысяча шестьсот бравых, отважных ирландских повстанцев и двадцать тысяч британских свиней. Ну вот, не понимают же, люди свободы хотят. Есть такая греческая поговорка: «лучше один час свободы, чем сорок лет рабства и тюрьмы». Вот и мы, ирландцы, тоже терпели, восемьсот лет! Так ещё во время неурожая, который длился не один год, они помогать нам не спешили. Картофель, который кормил всю страну, умер, а свиньям этим хоть бы что. «Это ваши проблемы, сидите, голодайте». Твари. - Гитарист забылся. Словно ведёт урок истории, он начал рассказывать братьям историю его страны, при этом характерно для пьяницы размахивая руками и пьяным голосом, а при попытке его перебить он продолжал. Говорил всё больше и больше. Нудно, но так интересно... - В общем, решили мы: хватит, достали! Вот и взялись за оружие этак в шестнадцатом году, да только ни к чему хорошему это не привело. Шестнадцать человек расстреляли. Я лично участие принимал в этом всём дерьме, чудом мне удалось избежать тюрьмы и казни. Думал, умру за свободную республику, а в итоге вино дрянное в чужой стране пью, тьфу. Бежать срочно пришлось, сюда, как и моим соотечественникам семьюдесятью годами ранее.
- Вот вы никогда не интересовались, откуда в Америке ирландцев много? Вот и-и... Вы ведь венгры, да? У нас история схо...
- Пойдём, Янош, я не могу тут сидеть. - Резко прервал гитариста Иштван, встав со скамьи, хлопнув по её спинке, смотря на брата.
- Я историком работаю, не обессудьте. - Гитарист покачивался и икал, пытался удержать их внимание, но всё тщетно. Они ушли, ускорив шаг. Метров через тридцать Янош, не поспевая за братом, спросил:
- Ты чего? - Жалобно, глядя брату в лицо. Тот, не поворачиваясь, с хмурым взглядом вперёд, ответил:
- От него воняет чёрт пойми чем, ненавижу пьяниц. Идём. - Дёрнул он Яноша за пиджак, да так, что тот чуть не выронил из рук свой этюдник, который всё это время таскал с собой. Да.
- Ну выпил человек, что, бросать его, что ли? Интересно же рассказывает.
- А ты не чувствуешь, что от него воняет, как от скотины? Терпеть этих алкашей не могу. - Повышенным тоном ответил брат, вспоминая, как в детстве, на речке Тисе, хмурым пасмурным днём, на глазах у публики, пьяный мужчина избивал свою жену и никто не вмешивался. Человек десять помимо них там ещё было точно. Иштван стоял на холме в метрах двухстах и всё видел и слышал, причём прекрасно. Точно таким же пьяным голосом тот кричал на неё, унижал, оскорблял прилюдно, но никто не вмешивался, никто. А женщина хрупкая была, хилая, чем она ему ответит? - «Дай бог, она до сих пор жива. Был бы я старше, я бы его убил там, честное слово». - Пронеслось в его голове вместе с печальной картинкой, которую он в своём воспоминании видел. - «Почему никто не вмешался?». - Эта мысль не давала покоя Иштвану до сих пор. Каждый раз, как он вспоминал об этом, он всё сильнее разочаровывался в обществе, в котором жил, а вспоминал он постоянно, при виде только алкоголя, поэтому и выбрал такое место, чтоб ни на кого в ресторане не смотреть, чтоб перед глазами были только ноты и клавиши. - «Ненавижу людей».
Найдя место, куда поставить этюдник, братья остановились. Янош раскрыл его, поставил ту самую картину и сел ждать. Каждый вечер, в определённое время, на выставку приезжала комиссия служащих музея и оценивала работы художников и игру музыкантов. До приезда их оставалось несколько часов, а люди специально собирались там пораньше, чтобы заработать денег с прихожан.
На улице пахло морским бризом. Иштван в это время стоял в стороне, словно смотря в пустоту. Сильный, сухой ветер при этом трепал его волосы, взъерошив их тем самым, отчего те сместили пробор с центра в сторону. Он судорожно поправлял их каждый раз, как это происходило. Очень трепетно относился к своей причёске, будто боясь утраты лишнего волоска с его головы. А волос у него очень много, густая шевелюра, под которой не видно буквально ничего, даже пробора, который делил эти волосы на стороны. Янош постоянно завидовал этому. Он хотел себе такие же прямые, густые волосы. Он ненавидел свои волны, но при этом Иштван постоянно говорил, что, если бы у него была возможность выбирать, он бы выбрал именно такие же волосы, как у Яноша.
- Что с тобой сегодня? - Янош глядел на брата, убравшего к этому моменту руки за спину.
- Что ни день, то праздник, ей-богу. - Он тяжело вздохнул после, посмотрев в сторону ирландца-пьяницы. - Заслонка на ногу упала, что аж болит до сих пор, костюм испачкан, благо хоть сорочка целая, ещё и этот... Тьфу. Ненавижу. Так я ещё и не выспался, тебе спасибо. - Он был зол на брата. Постоянно злился на него за всякую мелочь, но не потому, что ненавидел, а потому что уберечь хотел от бед всяких, поэтому так сильно реагировал на его любой, даже не самый значительный проступок, за что ему каждый раз становится очень стыдно, но вместе с ним он не может это контролировать. Несмотря на всю эту злость, Иштван никогда не бил своего брата. Сложно было сказать, любил ли он его вообще, но заботился. Временами чересчур сильно.
А ещё Иштвану свои волосы не нравились тем, что они постоянно закрывают ему обзор, а особенно он их ненавидел, когда они грязные, ведь именно на его чёрных волосах это заметно больше всего. А что у Яноша? Он длинных волос никогда не носил, придерживался стиля, стригшись самостоятельно, глядя в мутное зеркало, что у него удивительно хорошо получалось. Но даже той длины, которую он носит, достаточно для объёма. Объём - то, чего никогда не хватало Иштвану в своих волосах, когда Янош считал его, наоборот, излишним.
А тем временем на улице начинало вечереть. Оранжевый закат прямо переливался с цветами картины Яноша. Солнце в это время слегка скрывалось за облаками, но уже той части, что было видно, было предостаточно, чтобы облить площадь города ярким цветом огней, прекрасными видами которых оставалось только бесконечно любоваться. Прозвучал торжественный звон прибытия комиссии из служащих музея. Те, в строгих костюмах и с блокнотами, начали рассматривать картины кандидатов. В блокнотах были записаны имена музыкантов и художников, всех, когда-либо присутствовавших; на другой странице отмечалась дата их прибытия и ухода, и количество положительных мнений и голосов со стороны руководства относительно того. На основании этого в конце августа выберут лучших, имя которых торжественно будет объявлено по всему Советскому Союзу, а их картины будут встречаться в каждом музее города. Служащих было несколько. Один подходил к кандидатам с блокнотом и спрашивал данные с трудовой книжки, если новоприбывший; второй смотрел уже у себя в папке, сравнивал имя и фамилию, ставя голос за уже заранее вписанного в самый верхний столбец кандидата. А в самом верхнем столбце, помимо инициалов потенциального победителя, был ещё и его род деятельности на выставке; третий же служил переводчиком на французский и наоборот. Папка была большая, размером с Библию. Каждый, кто приходил на выставку с целью просмотреть работы и послушать музыку или даже оставить «на чай», обязательно отмечались на входе как посетители. Кандидаты же входили с другой стороны, куда обычный народ не пускали.
Они выгнали прочь музыканта-пьяницу. Сквозь крики он указал пальцем на братьев. Он ругался. Было не слышно, что именно, но, судя по тому, как он на братьев смотрел, кричал он, судя по всему, на них. Чем же они его так зацепили... Бедный человек. Как же его не жалко. Увидев Иштвана рядом с ним, служащие удивились, ведь рядом с Яношем не должно было никого быть; уже хотели выгнать, но, убедив их в том, что он его переводчик, те просто вписали его к Яношу с соответствующей пометкой. Узнав это, переводчик с комиссии выдохнул. Десяток раз ежедневно повторять одно и то же утомляет, поэтому на присутствие «личного переводчика» быстро закрыли глаза. Оценив картину от А до Я, включая даже надпись на обратной стороне, служащие пришли к выводу, что она определённо заслуживает место в списке потенциальных победителей, которых объявят только в конце, в самый последний день, но решение о победителе будет приниматься уже людьми свыше. В течение всего периода проживания художников и музыкантов, не работающих в городе, официально устраивали с записью в трудовой книжке и с зарплатой - скромной, пятнадцать-двадцать рублей, но на жизнь в городе этих денег вполне себе хватало.
Братья выдохнули тоже, всё же вся эта беготня была не зря, и Янош может оказаться победителем. В честь этого события они пошли отпраздновать в столовую рядом. Не дешёвая столовая, но и не дорогая, потенциально любой житель города мог прийти и пообедать. Внешне она похожа на что-то среднее между бедным и богатым стилем: скромная вывеска на белом холсте с надписью «Обеды и чай», облицована жёлтым кирпичом с массивными дубовыми дверями и большими витринными окнами, наполовину закрытыми фанерными щитами. За пределами дверей, рядом со столами, накрытыми грубой холстинной скатертью, стояли венские стулья, а на самом столе стоял гранёный стакан с деревянными зубочистками. Точно так же, как и в ресторане, но ещё и с фаянсовой солонкой. На стене, прямо по центру, висел Ленин, точнее, картина его. Справа от Ленина - буфет. Массивная стойка из тёмного дерева, за которой стояла слегка полная женщина в белом накрахмаленном чепчике и переднике, а рядом - огромный медный самовар, который дымил весь день. На потолке люстра с хрустальными подсветками давала тусклый жёлтый свет, а посуда - полностью из алюминия: ложки, вилки, ножи, тарелки, всё.
Заказав биточки по-селянски, братья сели за стол, обстеленный белой скатертью, и стали ждать. Обед им на двоих обошёлся в тридцать копеек. В столовой уже было очень тихо; под поздний вечер все торопились домой, что было прекрасно слышно и видно за столом. Вместе с биточками им двоим подали четыре куска ржаного хлеба на двоих. В буфете также было видно кружки, а рядом с ними - кусковой, колотый сахар.
- Ну, смачного!¹ - С гордостью крикнул Иштван, чокнувшись вилками с братом.
Отведав ужину, оба ринулись домой. Солнце уже уходило за горизонт, а Янош всё никак не мог нарадоваться возможной победе.
- Рано радуесся шчэ, братэ. - Иштван умел говорить с украинским акцентом, порой слишком сильным акцентом, смотря на потемневшее небо. Над городом вскоре появилась первая звезда, а ветерок постепенно переходил с сухого на влажный. Вот-вот они уже были перед гостиницей, как тут решили остановиться и, как в последний раз, захотели полюбоваться красивым видом набережной и моря. Долго они смотрели, целых полчаса, вдыхая свежий морской воздух, стоя прямо на границе между сушей и водой. Затем они всё же развернулись и ушли в гостиницу. Раздеваться начали уже перед дверьми в квартиру, а в ней самой, в дальнейшем, уснули, раздевшись, как убитые.

¹ "Ну, приятного аппетита" (Украинский).