Карпатская разлука

С утра, очень рано, раздался громкий звук с улицы. То ли что-то упало, то ли взорвалось, не понятно; но это разбудило братьев. Янош пугливо вздрогнул, вскочив с кровати. - «Неужели война», - пронеслось в его сонной голове. Иштван же нехотя проснулся, встал, подошёл к окну и не увидел ничего необычного; причём подошёл с таким спокойным лицом, словно у него каждый день под окном взрывы были. Подошёл и сказал: «От же люди, а. Поспать спокойно не дают». Косо повернувшись и посмотрев на Яноша, он продолжил: «Вот тебе и муштра». И двинулся к своей кровати. Янош смотрел на это с недоумением, с такими глазами, будто видел нечисть какую-то.
Янош с пробуждением чувствовал некую усталость. Руки его словно давило чем-то тяжёлым, а сам он не мог встать с кровати, казалось ему, что его удерживают цепями, но приятный ветер за окном быстро вырубил его. Тот уснул, даже не поняв, что произошло, с убитым настроением и взглядом. Иштван же в это время отходил к умывальнику. Растерев своё лицо щёлоком с тёплой водою, тот взял бритву-опаску, что стояла в стакане рядом с костяной щёткой, в которую были вбиты конские волосы, а по противоположной стороне от щёток лежало зубное и бритвенное мыла, пахнущие чем-то яблочным. Иштван нанёс бритвенное на щетину, растёр мокрыми руками для образования пены и начал бриться. Медленно и не спеша. Любое неосторожное движение могло бы привести к глубокому порезу. Иштван брился, стараясь не трогать свои густые усы.
Закончив с бородой, смыв пену с себя, Иштван перешёл на зубы. Отломил небольшой кусочек зубного и начал тереть его в зубах до образования пены и чистил щёткой, тщательно. Также тщательно Иштван и вымыл руки щёлоком, да так, что аж трещины виднелись на них. После тщательно растёр своё лицо и руки полотенцем, висевшим у двери, словно стирал их, а не вытирал. Тем не менее, отойдя от умывальника, запнувшись о порог и едва не ударившись об стену, Иштван, кряхтя, встал, подошёл к окну и начал рассматривать красоты города сего. Душа его радовалась, словно ребёнок. Вдохнув полной грудью, Иштван резко прервался и закашлял. По улице поднялась сильная пыль от ветра, что гордо летела прямо ему в лицо. Из густых облаков слегка выглядывало солнце.
Обернувшись, он увидел Яноша и книжный шкаф, разделяющий его с ним по ночам. На книжном шкафу были различные книги и газеты. От художественной литературы до хроник с фронта. Иштвана заинтересовало произведение Фёдора Достоевского «Идіотъ», именно с палкой и ером на конце. Это было дореволюционное издание пятнадцатого года. - «Как его до сих пор не сожгли?» - думал Иштван, смотря на книгу. - «Возьму хоть, почитаю». Открыв её, он увидел перед собою горы незнакомых для себя раннего букв. Запах страниц бросился в его голову. Иштван выдохнул.
Книга оказалась большой и в карман его сорочки не вмещалась, поэтому тот разбудил брата и спросил:
- Янош. Эй, вставай. - Будил он его, тряся за руку, за тело.
Сонными глазами Янош смотрел на него, с таким же недоумением. В его голове была лишь одна мысль: «Что ему нужно». - «Поспать не даёт, бес усатый».
- Я в твой этюдник это положу? - Иштван стоял у этюдника брата. Повернув шею в его сторону, не поворачиваясь полностью, держась за колено свободной рукой, находясь немного вприсяди, Иштван показал обратную сторону книги, поместив её на уровне лица.
Янош нехотя согласился. И хотя в этюднике ещё было много свободного места, Иштван аккуратно вынул картину брата и положил книгу в самый низ. Толстая была книга, и тяжёлая, но вместе с картиной там почти не оставалось свободного места. Янош встревоженно сказал, глядя на всё это:
- Аккуратнее, холст не порви. Что за книга-то хоть?
- И-ді-о-тъ, Идіотъ. - Иштван произнёс последний слог так, как если бы жил в двенадцатом веке. Тогда ер ещё произносился. Имел звук, похожий на что-то среднее между У и О в безударной позиции, и как что-то между У и Ы в ударной.
- Это что за язык? - Спросил Янош, глядя на обратную сторону книги, уже лежавшей в этюднике.
- Как это? Русский. Ты разве не знаешь, что орфографию поменяли? Я лично это застал.
- А зачем?
- Вот ты звуки «е», «ё», «я» неправильно произносишь, с йотацией, хотя там надо без. Про «в» я вовсе молчу, это какой-то кошмар у тебя, а мягкий и твёрдый знак, они же ерь и еръ, и не произносятся вовсе, уже очень давно. О-о-очень давно. - Назвал он эти две буквы, чётко произнеся знаки на конце.
- Да я про реформу-то знаю. Я думал, они там просто так стоят.
- Неуч. - Иштван насмехнулся и закрыл Яношев этюдник. - Вставай, прогуляемся.
- А один чего?
- Людей боюсь. Страшные. Вставай.
- И давно?
- Да.
- То-то я заметил, ты в поезде нервно дышал, место моё занял.
- Я бы иначе плакать начал. Оно непроизвольно, ты уж извини. - Иштван отошёл от этюдника за шкаф. Через время, выглянув из него, поместив на него свои сухие руки, продолжил: - Пошли в столовую, пока дожди не начались.
Кое-как Янош встал. Дошёл до умывальника и привёл себя в порядок. Одевшись и взяв с собой этюдник, он вышел в дверь. Иштван уже ждал его там. На улице же действительно было пасмурно, солнце всё глубже уходило в облака, оставляя за собой лишь прохладу южного ветра. Иштван сам захотел пойти в столовую. Братья и пошли. Проходя мимо дома Гладкова, роскошного здания в стиле модерн с цветочными орнаментами на фасаде. Янош постоянно ненадолго задерживал взгляд возле него, рассматривая всё, словно хотел зарисовать. Двухэтажное здание с обилием лепнины и широкими витринными окнами. Городская пыль оседала на штукатурке дома, делая его серым. Недалеко от сего здания находился знаменитый Городской сад. Густые аллеи, где старые деревья смыкались кронами: вязы, дубы, акации. Они создавали густую, глубокую тень. Парк, между прочим, вырос из Аптечного сада, здесь всё ещё росли остатки лекарственных трав. В августовскую жару они источали терпкий, горьковатый аромат шалфея, чабреца и полыни. Горечь ароматов перебивал сладковатый запах акаций, а с моря доносился солёный, морской запах водорослей.
Ремень этюдника Яноша впивался ему в плечо от тяжести книги. Он никогда не таскал в нём ничего тяжелее холстов и красок. Яношу было тяжело таскать такой груз, поэтому он постоянно менял то плечо, то носильщика: постоянно давал этот этюдник Иштвану, видя, что тому абсолютно всё равно на вес содержимого.
Дойдя до столовой, их встретила абсолютно та же картина: тот же жёлтый кирпич, та же вывеска, те же двери. Внутри также. Заказав щи, в народе именующиеся как «Николаевские», братья также сели за стол и стали ждать. Янош достал из этюдника книгу, вынув картину, и передал её под столом, тихо, как контрабанду какую-то. Иштван взял эту книгу и закрыл пальцами название, понимая, что если эту книгу у него в руках найдут, у него её в лучшем случае могут изъять. Быстро глянув то, как выглядел русский язык до реформы, прочитав первую страницу, он быстро закрыл книгу и положил обратной стороной к себе на колени. Оглянувшись и убедившись, что никто не видел Иштвана читающим, тот заметил на другой стороне заведения, у окна, красивую девушку лет двадцати в голубом сарафане. Что-то необыкновенное в ней он заметил, и что-то необычное вспыхнуло в сердце Иштвана, как спичка. Он понял: «Она мне понравилась».
- Янош, сиди здесь, я скоро вернусь, не уходи. Следи, чтоб дама не ушла!
Иштван удалился, оставив брата одного, даже книгу с собой забрал. Янош тоже увидел в этой девушке что-то необычное, но не мог понять, что именно, но таких же ярких чувств у него не возникло. Девушка никуда не ушла, а брат буквально через три минуты вернулся с карандашом и листом бумаги, без книги. Стал писать письмо. Необычное письмо, даже Янош, который к сему моменту мог прекрасно понимать то, что он читает, не мог понять, что пишет его брат. Эти эпитеты и слова были слишком сложными, слишком устаревшими, сих слов он не знал, ещё и кривым его почерком, где каждая буква была смесью его школьного письма и греческих букв. Например, букву Н он писал, как V, ведь именно так эта буква и пишется, и произносится в греческом, только в маленьком варианте...
«Достопочтенная сударыня, не изъявите ли вы желания своего составить мне компанию. Вы покорили сердце моё, заполнив его яркими огнями. Небось и очеса ваши зажгут искру во мне! Повернитесь же! Я есмь невероятно счастлив, что именно в сей день, в сию минуту пишу сие письмо сей прекрасной даме. Надеюсь, чувства мои не останутся к вам безответными. Очень надеюсь также и на то, что вы сие творение прочтёте! Живу в данный момент в гостинице „Центральная", второй этаж, квартира вторая от окна, справа. Приходите днесь вечером, аще я зажёг в вашем сердце такой же яркий огонь!»
Сделав из этого письма самолётик и подписав на его крылышке «Прекрасной даме сердца моего», Иштван кинул его, и тот приземлился прямо рядом с ней, врезавшись в окно, облетев её плечо, именно той стороною, с которой текст на крыле был прекрасно виден. Она развернула самолётик как конверт. Прочитав послание сие божие, она обернулась, и пред очами братьев встало прекрасное, божеству подобное лицо, которое те нигде прежде не видели: яркие карие глаза, цвета ореха, такое же, как у Яноша, гладкое лицо, и даже те же самые кудрявые волосы, которые она не прибрала за спину, только они были ещё более завитыми. Иштван сделал смущённый лик, на котором читалась радость, он словно готов был прыгать от счастья. Волнительно помахав даме рукой, та улыбнулась, одобрительно кивнула и вышла, забрав конверт с собой и отправив воздушный поцелуй старшему.
- А как же зовут вас? - Спросил тот, боясь потерять её навсегда, так и не узнав её имени.
- София. - Она слегка улыбнулась, посмотрев на Иштвана с явным одобрением.
«София - Мудрость, не только внешне, но и именем красивая. Чудо!».
- Иштван, ты что, в моё отражение влюбился? Она ж буквально моя копия, только женщина. - Янош гордо и шутливо насмехался над ситуацией.
- Да иди ты! Я ж не из этих! - Иштван в этот момент будто вспомнил что-то, но ответил с той же насмешливой интонацией.
Учтя то, как девушка была одета, и имя её, Янош дал ей скорую кличку - Гречанка. Сарафан цвета греческого флага, имя греческой богини мудрости Софии, светлые волосы её заставили Яноша сказать это. Брату очень понравилось то, как он её назвал, но не знал он, будет ли ей с того обидно, поэтому попросил при ней её так не называть.
Отведав щи, Янош спросил: - Как думаешь, она придёт сегодня?
- Надеюсь, да... - Иштван говорил, вздыхая, рассматривал булыжную брусчатку на улице, охваченную поблеском солнечного света, слегка скрывающего за собою базальт. - Кстати... Насчёт девушки, ты в курсе, что у Имре, оказывается, девушка была?
- Да ну. И мне не сказал? - Озадаченно посмотрел на брата Янош.
- Так он на фронте нашёл. С русской девушкой роман крутил. Как уж познакомился - чёрт его знает. Господи, ты бы видел, что она с ним делала и как к нему относилась. Он ей как-то одинокий цветок с поля сорвал... Да, поступок не совсем красивый, но, если отбросить нормы морали... Короче, она его к чёрту послала с этим цветком, а на следующий день вернулась, как собака, как будто ничего и не было. Я говорю ему: бросай её, общение с ней тебя до добра не доведёт. Я, конечно, всей ситуации не знаю и не знал, но я видел пару раз, как она его избивала, и, кажется, не в шутку избивала. Он же ей и слова поганого сказать не смел, поддерживал во всём, лелеял, а она... тьфу. Вообще, я не знаю, встречались они там или просто сходились часто, но в любом случае такое отношение к нему было поистине ужасно, а знаешь, что самое страшное в этом всём?
- Что же? - Сказал Янош со слегка приоткрытой челюстью.
- У неё муж был! Причём узнал он об этом совершенно случайно, и муж её о нём не знал, она двоих обманывала, ты представляешь, какой это уровень выдержки?..
- Господи Иисусе, а как...
- Ну, вышел её предупредить, что под Гуляйполе его в марте со мной отправлять собираются, мимозы купил, пошёл к ней домой, а дома не обнаружил. Ну, что он, решил в парк погулять выйти, обнаружил её там с каким-то мужиком, а ещё заметил перстень на пальце. Он был одет в совершенно другую одежду, удивить её хотел, а она его опередила. В общем, он незаметно ушёл, потом полдня мне плакался о том, какая она плохая, а на следующий день его ненависть и обиду к ней как ветром сдуло, ему в один миг просто стало всё равно, но лицо его сменилось на тужное и не менялось на протяжении пары месяцев. Так и скончался, видать, в госпитале в полном одиночестве, она на его могилу, наверное, даже ни разу и не пришла. Ну и сволочь, хе. Живёт небось счастливой жизнью, а о нём даже не вспоминает. Ну и... У меня даже слов нет, как обозвать эту... дрянь. Как там её... Кристина вроде звали. Знай врага хотя бы по имени, если не в лицо.
- Я даже не знаю, что здесь сказать...
- Да я бы и сам был в шоке, если бы мне такое рассказали.
- Я вот только не понимаю... Как он полюбил тогда эту дрянь?
- А она, видать, ему голову вскружила, всё же женщин на фронте не каждый день увидишь, вот так и понеслось... Ладно, пошли уже обратно.
- Пошли.
- Женщина та красивой была, лично её видел, а она... В общем, всегда будь начеку с людьми. Даже красивая внешность может быть обманчива. С виду ангел, а изнутри сидит демон, хлеще дьявола. Это я сейчас не только про женщин говорю. Люди все суть ужасны.
- Но Имре не был таким.
- Имре не был, но вот люди, окружавшие его, были. Он был очень наивным. Настолько ослеплён был любовью своей по этой дуре, что не слушал ни меня, ни сослуживцев. А ещё он курить начал, много, после этого, а перед тем, как мы разошлись, он уже тяжело кашлял, казалось мне порой даже, что с кровью, уж слишком часто замечал я на его одежде красные пятна. Ну не могут же они там появиться сами собой, верно? В общем, тогда я понял, что ни курение, ни алкоголь до добра не доведут, уж если гасить страдания, то чем-то любимым, в моём случае - музыкой. - Иштван на секунду остановился, глубоко вздохнул и на выдохе сказал: - Янош, помни, что бы у тебя в жизни плохого не случилось, никогда, слышишь меня, никогда не притрагивайся к этой дряни. Она такую зависимость вызывает - годами отвыкать будешь, а ради чего всё это? Чтоб умереть от больной печени в сорок лет? Знаешь, что такое цирроз печени? Это когда ей настолько плохо, что она даже со своими обязанностями не справляется. Печень - самый живучий и самый терпеливый орган, он будет пахать до последнего вздоха, пока в конечном итоге не откинется, а как только это произойдёт, ты будешь медленно и мучительно умирать, а твоя кожа сильно пожелтеет. Никогда, слышишь. Никогда.
Вернувшись обратно, они начали прибираться в квартире. Вымыли пол, да так, что в воздух поднялся запах чего-то затхлого, использовав всего лишь швабру около умывальника. Также они постирали бельё постельное. На первом этаже, в общей ванной, стоял порошок. Отличный стиральный порошок. Если тщательно растереть его, не останется никаких следов, а пахнуть будет очень приятно. Специально для таких случаев в коридоре даже стояла характерная табличка - «Стирка», предупреждающая остальных, что входить в сей момент в ванную не стоит. Тщательно растерев постельное бельё, да так, что оно начало сминаться, источая сладкий запах чего-то вкусного, братья отложили его в тазик, с которым пришли. Он у них пред умывальником стоял, и начали мыть следующее. Наконец, отстирав бельё, братья начали мыть и свои вещи. От верхней одежды до трусов.