Карпатская разлука

Первым делом Иштван снял свою сорочку и стал тщательно растирать руками и проминать её в тазике до образования пены в этом месте. Только после этого он переходил к следующему участку её. По такой же схеме он отстирывал свои штаны, нательную рубаху и трусы, сам же в это время сидел в иной своей одежде. Далее настала очередь Яноша. Он сделал то же самое, но слегка дольше, чем его брат. Процедура стирки оказалась очень долгой, заняла у них точно два-три часа, а то и четыре. Гости снаружи в это время пользовались служебным туалетом, который почти никогда не занят. Сами же служащие не против, так как тоже люди, понимают, что стирка — процесс долгий.
— Ну, айда, можно и выдохнуть. — Вздыхая, сказал Иштван, погружая очередную стопку белья в хлипкий синий тазик, к которому и прикасаться лишний раз страшно было, не дай бог он развалится по дороге, но этого не произошло.
— Детей своих так не стирай только. — С поднятыми бровями и насмешкой на того смотрел Янош. То и было хотел ударить его, даже в шутку, но не мог, понимая, что он всего лишь его брат. Да и к тому же Иштван был сильнее его, несмотря на отсутствие явных мышц и худобу. Был сильнее, даже если не физически, то ментально.
— Уж не соизволю.
Выйдя из ванной, братья развесили вещи на верёвочки, висевшие у выхода. Помимо братского белья там висело и чужое. Самое главное было не перепутать. Они не могли отстирать одну вещь и сразу выйти, ведь выход обозначал, что стирка окончена, поэтому приходилось класть мокрые вещи в тазик, оставляя их тухнуть там до прихода следующей. В самой же ванной в это время поднялся сладковатый запах стираного белья. Оно того стоило, но некоторые вещи будут сохнуть однозначно дольше.
— Да где же она, Господи. — Говорил Иштван, смотря в окно. Уже вечерело, солнце опускалось за облака. Янош пытался разобрать то, что написано в дореволюционной книге, параллельно удивляясь.
— Теперь я знаю, что такое гильотина. Так подробно смертную казнь ещё никто не описывал, спасибо. — Янош любил читать, поэтому быстро прочитал километровые описания процесса, постоянно поражаясь тому, как Достоевский мастерски умел всё расписывать. — Поистине удивительно.
— Ну не могу же я её… — Замешкавшись, перебил брат. — Как же это. Неужто не придёт. Какое несчастье. А я-то, я же уже подготовил тут всё, стол с тобой накрыл, что же нам вдвоём обедать? Ну, я не против, конечно, да только обидно… — Иштван смотрел на накрытый и застеленный скатертью стол, на котором уже стояло три кружки свежего чая, упаковку которого Иштван тоже взял с собою. За свой счёт, разумеется.
— И что у тебя в твоём чемодане ещё лежит, о чём я не знаю?
— Увидишь, хе-хе-хе. — Расторопно добавил Иштван, пряча что-то под кровать.
— «Ну что за человек. Неужто ещё что-то с ресторана своего стырил. Не влетит же ему за это…» — Янош смотрел на раскрытый чемодан брата, набитый всяким хламом доверху. — «Как туда вообще могла уместиться целая упаковка… или сколько он там взял».
Вдруг, слишком неожиданно, раздался стук в дверь. Иштван тут же подбежал её отворить, но, запнувшись о свою хромую ногу, выронил ключ от замка, который предательски улетел под кровать Яноша с его кармана.
— От же, как это. Уйдёт же сейчас. — Вполголоса крикнул он, ринувшись под кровать. Только колени согнул и вмиг потерял равновесие и упал, ударившись головой о полку шкафа. Янош спокойно достал ключ и приложил к его голове сухую марлю, что всё это время носил с собой в кармане.
— Из ванной что ль стащил… — Хриплым голосом говорил брат. — Дай сюда. — Он приложил марлю к голове. Крови не было, но и времени намочить марлю тоже. С трудом встав и сильно прихрамывая, шатаясь после удара, Иштван отворил дверь. Перед его глазами явилась она. Девчина с хрупкими ручками, одетая в один лишь сарафан. Сложив руки вместе, она смотрела в пол застенчивыми глазами.
— Ты проходи, не стесняйся. — Слегка покашливая, проговорил Иштван, рассматривая её тощие ручонки.
— Как-то шумно тут у вас. — Сказала она, немного пройдясь по комнате. — А чай-то пахнет как вкусно.
— Я туда ещё ягоды положил, размокли уже. Дай бог, вкус не испортился. — Ты прости за задержку, беда кое-какая произошла. — Сказал он, показывая марлю.
— Я слышала. Будто упало что-то. Громко так. Всё хорошо?
— То да. Жить буду. Ну, извольте, познакомимся: меня вот Иштван звать, а его — Янош. Он по-русски не ахти, поэтому, если что, меня о нём спрашивай, уж я его знаю.
— Ну… Я не знаю, что о себе рассказывать.
— Да что угодно. Я вот, например, Иштван, это Янош. Но вам ведь неинтересно имена слушать-с. Давайте я вам лучше расскажу, как я попал сюда?
— Почему на «вы»?
— Простите, достопочтенная, привычку такую имею.
— Ну, слушаю.
— В общем-то, я сам есмь из Хуста. Как в моей стране война началась, так я и покинул её и перешёл сюда. Повоевал, осел тут, ну, это, вкратце… — Иштван вдруг посмотрел на брата. — А этот на родине остался, воевать не захотел, а знаешь, что у меня ещё есть?
— Что?
— Я всё понимаю вообще-то. — Сказал Янош, оторвавшись от чтения. — Что это за… Давеча, намедни… К чему эти описания километровые, слишком уж тошно читать. — Он отложил книгу на кровать и сел. — Иштван, ты лучше скажи, что ты ещё с ресторана стащил? — Продолжил он на ломаном русском.
— С какого ещё ресторана? — Спросила София.
— С такого, где оба мы работаем. И я не воровал там ничего. Меня бы повесили за такое. — Он встал, подбежал к своей кровати, расстегнул чемодан и достал оттуда бутылку вина. — За свой счёт бутылку взял. Пять рублей за неё отдал, между прочим. И это по скидке, так сказать.
— Лжёшь же небось, по какой такой «скидке»? Разве нам — сотрудникам, дают скидки? Что вообще такое это твоя «скидка»?
— Дают, дают. Но только по воскресеньям. Оно у меня неспроста под кроватью две недели ещё дома лежало. Специально на особые случаи. Димитр уступил по дешёвке, вот что такое «скидка».
— Какие такие особые? И погоди, ты же сам сказал, что в жизни пить не будешь, меня наставлял ещё утром, неужто забыл?
— Не забыл. Я хоть и сказал, что не пью, я и вправду не пью, но по особому случаю, почему бы на грех не пойти?
— И то верно. — Добавил Янош. — Ну, тогда извольте к вам присоединиться. — Он притащил ещё один венский стул, который стоял у окна, и сел прямо между девушкой и братом.
— Знаете, я что-то пить не очень хочу. — Застенчиво сказала София.
— Неужто боишься нас? Хотя… Могу вас понять, ваше сиятельство. — Я бы тоже с иностранцами сидеть боялся, ещё и в таком узком помещении. Уж простите, что мы вас так встревожили-с, как мы можем загладить свою вину?
— Ты ко всем на «ваше сиятельство» обращаешься?
— Ко всем-с. Ко всем-с, кто ко мне искренен и добр, и на кого я не держу зла.
— Мне нравится ваш стиль общения, Иштван. Пожалуй, я останусь с вами, уж слишком вы интересные.
— Ну и славно. Тогда-с извольте отпить. — Сказал Иштван, немного долив ей вина так, чтоб оно было поровну со стаканами братьев.
София отпила немного, но прервалась, когда Янош начал свою речь.
— Знаете, я, вообще-то, тоже пить не люблю, особенно после сегодняшней речи Иштвана, но, по случаю сего знакомства, пожалуй, разорву своё девственное горло этою отравой. Кстати, Иштван. — Прервался он. — Ты, вроде, возле кладбища живёшь, а к чаю у тебя вечно ничего нет, с чего так, вдруг?
Иштван посмотрел на него с поднятыми бровями и с лёгкой улыбкой, в коих читалось явное недопонимание. — Я тебя убью когда-нибудь, Янош. — Сказал он и отвернулся в насмешке в сторону.
— Слушай, Иштван. — Сказала София, только отойдя от смеха. — Ты бы так не выражался, «ваше сиятельство». Я, конечно, понимаю, вы оба иностранцы, но хотя бы тебе об этом разве не объяснили? Ты ведь давно здесь?
— Так. Очень давно, ещё с года этак девятнадцатого, если можно так грубо выразиться. Но окончательно осел тут только года три назад, как работа появилась. Разве нельзя так обращаться к людям сегодня? А почему же… — Он перевёл взгляд на Яноша. — Почему же Юрий так говорил? Я с него весь стиль общения перенял, а Никодим, неужели они все… Господи…
— Высокому стилю тебя учили? — Заметила девушка. — Так вот, просто имей в виду, с недавних пор здесь за такое по шее надавать могут, лучше не рисковать.
— Спасибо, спасибо вам, ваше сиятельство. — С иронией прибавил Иштван. — Больше не буду. Буду иметь в виду, но уж в личном кругу своих можно?
— В личном кругу тоже не советую, шпионы могут быть. — Резко вставил Янош.
Иштван даже вздрогнул от этого заявления.
— А откуда тебе-то об этом известно?
— Так я ж газету читал недавно, там говорилось, что какого-то бывшего «белого офицера» расстреляли, правда, не помню за что: то ли за взяточничество, то ли за слова какие-то, может, вообще за всё вместе. Короче, не рискуй, пожалуйста, брат, ты мне ещё дорог.
— Кстати, ты как самолётик мне закинул. — Добавила невзначай София, обратившись к Иштвану, как бы указав на него пальцем. — Мне было немного страшно письмо дочитывать, но, как обернулась и увидела тебя, как-то спокойнее стало, почему-то. Ну и почерк у тебя, честно говоря.
— А что с ним не так? Я, между прочим, пару лет так точно его разрабатывал, по собственной воле, так сказать.
— Он, конечно, понятный, но очень тяжело читать, ты уж пойми.
— Понимаю. Но на это и был расчёт, ближайшее время ничего менять не собираюсь.
— Эх… Иди… Хм… — Запнулась София.
— Что?
— Кстати, об «Идиоте», — снова резко и неожиданно вставил брат. — Иштван, ты мне Льва Мышкина напоминаешь, такой же, как…
— НЕТ! Ни в коем случае не говори!
— Уж извини, но я обязан был это сказать. Набожный ты человек, спасти всех пытаешься то и дело.
— Да когда же это я спасал? — С озадаченным голосом перебил Иштван.
— Меня ты спас. И не один раз. В общем, спасибо тебе.
— А-а-а… Хорошо… Спасибо… Это было… Неожиданно…
— Дай я тебя обниму. — Резко вставил Янош, привстав со стула.
— Господи. — Шёпотом произнёс Иштван, будучи в крепких объятиях.
— У меня для тебя… Для вас кое-что есть. — Сказал брат, оторвавшись от объятий и подбежав к своему этюднику.
Немного покопавшись в нём, он достал оттуда что-то похожее на рисунок ребёнка. На нём было нарисовано два человечка с улыбающимися лицами, позади которых был забавный конь с двумя ногами, а сверху уже аккуратной кистью была добавлена надпись «Elválaszthatatlanok».
— И что это?
— Я в детстве его рисовал, хотел тебе показать, но тебе было неинтересно. Возьми его, пожалуйста, я хочу, чтобы он был у тебя. Я специально перерисовал его по памяти, специально для тебя.
— Это очень мило… — Иштван не знал, что ответить. — София, посмотри, хе-хе. — Он протянул ей этот рисунок.
— Это и вправду мило. Держи. Тебе это всё же нужнее. — Она передала его обратно. — А что здесь написано?
— «Неразлучные». — Он встал со стула и положил этот рисунок в свою сорочку, висевшую в прихожей, свернув его перед этим. Братья, кстати, всё это время сидели в нательных рубахах с обрезанными и загнутыми рукавами.
— Темнеет ведь на улице. До дома проводите?
— Только пришла же… А хотя… Почему бы и нет, когда я ещё этот город увижу. — Она даже чай не выпила.
София жила на Греческой улице, прямо рядом с городским садом. Хоть её ещё в мае, по её словам, переименовали в «Улицу третьего интернационала». Располагалась она буквально в метрах… не более двухсот от той столовой, где Иштван её и встретил, но жила она гораздо дальше. — «Надо же, какое совпадение, этот город… ну прям Греция во плоти!» — думал Иштван, вместе с этим с любопытством рассматривая девушку по пути, как какой-то доисторический объект, словно некую статую. София тоже это замечала и дважды за время провождения сказала перестать так делать, но Иштван был так увлечён, что осмелился ослушаться её в первый раз. Снаружи дом, в котором она жила, выглядел как типичное дореволюционное строение: трёхэтажный особняк, оформленный по-гречески, с обилием лепнины, колонн, портиков и кованых балконов. Довольно роскошное жильё, однако штукатурка была изувечена войной. Ни у кого и нигде не доходили руки заделывать её, из-за чего многие имперские здания были обсыпаны пулевыми отверстиями. Словно абсолютно каждое здание в городе использовалось как укрытие от пуль. Внутрь она братьев пускать не захотела, ссылаясь на то, что дома родители. Так они и распрощались, пообещав увидеться вновь в том же самом месте. Иштван даже не успел спросить, на каком она хотя бы этаже живёт, и из-за этого всю обратную дорогу он очень переживал. Вообще-то он достаточно хорошо подготовился к этому свиданию. Выпросил у столовой снизу целых шесть стаканов, где три для чая, а три для вина, более-менее опрятно оделся. Пусть и сидел в нательной рубахе, но был в опрятных штанах, которые успели к вечеру немного высохнуть. Да, в абсолютно тех же самых штанах, что и был на выставке, и в поезде. Вообще у него было ещё несколько пар штанов и рубашек, всё же они приехали до двадцать восьмого числа, но он был так озабочен, что забыл об этом, и вспомнил только тогда, когда доставал вино из своего чемодана. Да, вот такой он забывчивый.
Давеча братья брали выходной, однако перед тем, как уехать, буквально за день до этого, Иштван известил обо всём Димитра. Тот был не очень рад такой вести, но всё же согласился отпустить обоих на более долгий срок. В целом, — «И без художника жили всё это время как-то, значит, проживём. А вот тебя нам будет очень не хватать. Будем ждать тебя с распростёртыми объятиями». — Как он отозвался в тот день.
Иштван старался произвести на Софию хорошее впечатление, поэтому старался особо не сплетничать и не говорить о себе плохого. Единственное, чего он не ожидал, — это рисунок. Тот самый рисунок. Иштван точно помнил, как брат постоянно рисовал что-то нелепое на холстах и листах бумаги ещё в детстве и часто показывал это ему, а тот не проявлял никакого малейшего интереса к его творчеству. Несмотря на это, Янош на брата обиду не держал, он очень любил его, готов был в могилу с ним лечь чуть что, в отличие от Иштвана, который всё время был сам по себе. Ему порой очень стыдно за то, что тогда он никак не реагировал на его рисунки. Однако Иштвана мучало в данный момент немного другое — он долго не мог понять, откуда Янош взял бумагу. Именно бумагу. Самую белую из всех бумагу, которую он когда-либо видел, всё же это огромный дефицит. Если бумага и была, то была она далеко не лучшего качества и рвалась буквально от чуть сильного нажатия. Лист бумаги, на котором рисовал Янош, был сложен в несколько слоёв. Это был отрывок из нескольких газет, сложенных воедино. По пути от Софии Иштван в секрете от брата развернул все слои и обнаружил, что один из них немного в краске и слегка порван. Видимо, именно на нём Янош сперва и пытался нарисовать ту детскую картину.
— А откуда ты эту бумагу достал?
— С Хуста ещё везу, а что?
— Да так… Ничего.
— Ты его развернул там, что ли?
— Нет, нет… Просто рассматриваю.
На улице было достаточно темно, но лунный свет освещал дорогу. Янош не заметил того, как подарок был развёрнут, но Иштван и не хотел, чтобы брат об этом знал, ведь он хотел, чтобы Иштван держал его в такой же целости, в какой он и был ему предоставлен. Хоть на ощупь это была газета. По цвету она была ну уж слишком белой, это и вводило Иштвана в заблуждение, но он не стал акцентировать на это внимание. Из его головы также не выходила мысль о недавнем объятии. В этот миг он почувствовал что-то тёплое на душе. Ему казалось, что он вот-вот пустит слезу. Объятие — именно этого ему не хватало всё это время, и он это в тот миг осознал. Всё то время, что братья шли от Софии, а дорога занимала около двадцати пяти минут, Иштван готов был пустить слезу, ибо бросило его в те самые детские воспоминания и в чувства ностальгии. Он тосковал не только по семье, но и по детству своему, своей родине, любимой Венгрии.