Карпатская разлука

Уже наступило утро. С поднятием солнца Иштван долго думал о вчерашней ситуации. Думал, что не увидит он больше её никогда. Всё таки, от неё, кроме имени, вчерашним днём не удалось получить толком ничего. Из-за этого у него не было никакого настроения. — «Неужели, всё это было зря?» И не мог понять он, почему он так озабочен этим, всё таки, они познакомились только вчера. Именно это его и пугало, ведь, как Янош выражался: —«Не может человек так быстро к людям привязанность получить.» Собственно, поэтому у него никого и никогда не было. Он просто не понимал, зачем ему всё это нужно. Более того, его пугала некая одержимость, ведь, он был очень сильно привязан к брату и не хотел никак и никуда от него отходить. Ему было стыдно с этого, но поделать он ничего не мог, поэтому и остерегался любого общения с людьми. Несмотря на свой возраст, он всё ещё вёл себя как ребёнок очень часто. Он прекрасно понимал, что это злило Иштвана, но болезненная привязанность к нему была сильнее. Он просто сел к нему, когда тот ещё спал.
— Иштван… Мне нужно тебе кое-что сказать. — Он смотрел глазами в его сторону, но лицо его было словно обиженным.
— Что опять случилось?
— Мне просто стыдно. Стыдно, что я с тобой веду себя как ребёнок, понимаешь? Но сделать с этим я ничего не могу.
— Почему же?
— Я не знаю. Просто не могу. Я, правда, пытаюсь, но, не получается у меня.
Иштван не знал, что ответить, он раньше никогда не попадал в эту ситуацию, но очень хотел и пытался его поддержать.
— А что ты пытался сделать?
– Думаешь, я просто так в себя уходил, выходные каждый раз брал, оправдываясь, что картину рисую. Ну, я в самом деле её рисовал, конечно, сам же видишь. Да только, не помогает это никак, я уже начинаю терять интерес к своему любимому делу. Всю сознательную жизнь ведь рисованию себя посвятил, и неужели из-за бесконечного чувства стыда мне это бросать? Я просто не знаю, что мне делать. Я пытался на твоём пианино играть, да только я в этих нотах не атас. Я, конечно, видел, как ты играешь, пытался повторить по памяти, но у меня не получалось. Это меня только сильнее расстраивало, поэтому, я на это пианино даже смотреть теперь не могу.
— А меня почему не попросил? Я бы объяснил.
— Я не хотел, чтобы ты думал, что со мной что-то не так, поэтому я постоянно скрывал это от тебя, но, как видишь, сил скрываться уже нет. Меня это всё настолько вымотало, что обращаюсь к тебе.
— Ты не доверяешь мне?
— Почему-же? Если бы это действительно было так, я бы до сих пор молчал. Неужели ты до сих пор не понял? Мне стыдно. Но я уже не могу это от тебя скрывать.
— И как давно ты с этим живёшь?
— С самого дня как мы на станции встретились.
— Прям с самого дня?
— Да.
— Сейчас, подожди, я умоюсь хотя-бы. — Он встал, оперевшись на плечо брата, умылся, и как только он отошёл от умывальника, Янош увидел, что брат намочил свою нательную рубаху, в которой тот спал. Он не любил снимать верхнюю одежду с себя, когда ложился спать. Всегда так делал.
— Ну, расскажи по-порядку. Что с тобой случилось, а? — Он словно не слышал всё то, что брат говорил ему до этого.
— Ты ведь замечал, как я себя с тобой веду? Так вот, я думаю, ты понял, почему.
— Понимаешь. Я не знаю, что тебе сказать. Честно. Могу только предложить пойти прогуляться, уж прости, но в поддержке я никакой, ибо поддерживать было некого.
— Я понимаю. Всё равно, извини. — «Почему я повторяюсь ему.» — Ему казалось, что брат и вовсе его не хочет слушать. С одной стороны, он знает, что от травмированного человека с военным прошлым толку в поддержке может быть мало, а с другой, ему немного обидно с него.
— Ну, что могу сказать, я не знаю, что я могу тебе сказать, пошли хоть на улицу тогда, на море снова посмотришь.
— Да что мне это море, пластырь на пробоину. Я уйду пожалуй. На время.
— Ты куда это собрался?
— Тяжело мне с тобой, Иштван, не могу я.
— Настолько всё плохо?
— А разве нет? Разве не видишь, как я страдаю с тобой здесь?
— «Да что за спектакль он устраивает.» — Сходи со мной на улицу, легче станет. Я тебя, одного, идиота, не оставлю.
Янош выдохнул. Последовало неловкое молчание длиной в минуту. Странная сцена. В двадцать лет люди куда более адекватно и сообразительно себя ведут. Хоть Яноша и лелеяли постоянно, и не применяли к нему физическое насилие, он всё равно вырос слишком не самостоятельным. Мать слишком много за него делала и относилась к нему намного лучше. Вообще, у Иштвана это ещё одна из причин, почему он напрочь хочет забыть о своих родителях. Он не мог уже терпеть ту несправедливость в семье, в которой жил годами, он просто не чувствовал себя желанным и любимым в собственной семье на протяжении всей жизни, но и брата одного теперь оставить не мог, несмотря на то, что тот ведёт себя ну уж очень по детски. И разговоры не спасали. Иштван и ранее пытался добиться от него ответа, что с ним не так, но внятного объяснения не получал. С каждым днём они всё дальше друг от друга, пусть и находятся так близко.
Они вышли на улицу. Янош немного успокоился.
— Что на меня нашло. — Он не мог это понять. — Прости меня.
— Всё нормально, не бери в голову. — Иштвана всерьёз настораживало его состояние. Даже в детстве тот так к нему не клеился. А ведь они всего шесть лет не виделись, — «Что должно было произойти с человеком в течение шести лет, что он имеет ко мне такую ревность, которой раньше никогда не имел. Да он и дружеской привязанности-то ко мне не имел. Хотя… Ну, да, бывало, что он на меня обижался, но не до такой же степени.
Вдруг мимо них прошёл газетчик и очень навязчиво стал предлагать взять сегодняшний выпуск.
— Новости из Германии узнать не хотите?
— Нет, не хочу. — Ответил Иштван с грустным и недовольным лицом. Недавняя ситуация всё ещё остаточно тревожила его.
— Как же? Всего двадцать копеек выпуск, неужто вам детей немецких не жалко? Деньги со всех проданных киосков пойдут на помощь им.
— Сказал же, не хочу.
— Вам не жалко немецких детей?
— Жалко.
— А что же не поддержите?
— Не хочу.
— А-а… Вам денег жалко.
— Нет. Просто не хочу.
— А я хочу. Давайте. — Вставил Янош.
— Вот, славно. Вот другу вашему детей не жалко, а вам жалко, что же вы за человек?
— Это брат мой.
— Так это получается, у меня и выбора отказаться-то нет? — С большой неохотой ответил Иштван на его провокацию.
— В смысле? — Опешил газетчик.
— Я говорю не хочу, а вы настаиваете, вынуждаете меня вину чувствовать, это слишком подло с вашей стороны, ваше… Не будь вы такими настойчивыми, я, может быть, и купил бы выпуск, возможно.
— Извините! — Сказал он и удалился.
— А ты! — Обратился он к Яношу. — Зачем всем личную информацию о себе расповедаешь? В наше время никому доверять нельзя, а уж незнакомцам-то тем более. Знаешь, чем это всё может закончиться?
— Чем же?
— Лучше не знать. Что ты там у него купил. Показывай.
Янош показал ему выпуск, на котором были расписаны во всех подробностях совсем недавние события, потрясшие всю Германию.
— Так… Знамя революции, Гиперинфляция… Стоимость американского доллара в Германии перевалила за… Сколько? Так… три, шесть, девять, двенадцать… Это что за число вообще?
— Четыре с половиной триллиона марок.
— Триллиона… Ну а нам-то, советским гражданам, что с того? У нас вон, два рубля дай бог за один доллар берут, и это при том, что реформу окончательно не провели до сих пор. Зарплату хоть и в червонцах получаем, а принимают их, как знаешь, не везде. Погоди… А это что? Адрес издательства газеты… Троцкого шестнадцать… По всем вопросам обращаться к секретарю редакции… Софии Морозовой… — Наступила тишина. — Неужели наша? Я-анош, не всё потеряно, ты понимаешь? — Радостно воскликнул он, держа его за плечи. — Наша-то София журналистка оказывается. Спасибо, что на улицу меня вытащил, Янош, спасибо! Эх, расцеловал бы тебя.
Янош смотрел на него в полном недопонимании, но в то же время был за него рад.
— Сейчас она, наверное, занята, давай к ней под вечер заскочим. Хотя подожди. Позвонить же по номеру надо. — Ниже имени был указан номер — восемьдесят четыре.
— В аптеку, в аптеку! Там должен быть аппарат! — крикнул он Яношу.
Аптека находилась буквально через дорогу. Они побежали туда. Выбив дверь так, словно её там и не было, они ворвались в помещение, в котором во всю стоял стойкий и резкий запах йода. Иштван ударил по двери ногой так сильно, что та едва не выбила колокольчик, который ещё несколько секунд неистово трещал. На стене, рядом с конторкой, темнел массивный дубовый ящик телефона. Иштван, не обращая внимания на удивленного провизора, схватился за железную ручку возле аппарата и крутанул её так, будто заводил грузовик, однако провизор не дал ему и слова сказать, как тут же выбежал из своей стойки и выхватил его руку.
— Мужчина, вы что творите, я сейчас вас отсюда вышвырну.
Иштван на мгновение замер. По его лицу прошёл холодный пот. Он даже за сердце схватился.
— Простите, простите! Мне срочно нужно кое-куда позвонить, если вы позволите я…
— Не позволю. Сейчас с ноги в дверь, как к себе домой врываетесь, а завтра с оружием придёте? Выметайтесь отсюда, сейчас же, оба!
— А он-то причём? — Перевёл он взгляд на Яноша. — Он со мной просто за компанию.
— От оно как. Ты рыжий клоун, а он белый? Слушайте. Мне всё равно, что у вас там и кому там вам надо позвонить, выметайтесь или я вас сейчас отсюда силой выведу.
— Не надо никуда его выводить! — Строгим голосом Янош перебил провизора. — Раз ему не верите, давайте я позвоню.
— Белого клоуна с оружием нам только и не хватало… — Строгим голосом сказал провизор, отпустив руку Иштвана. — Ладно, бог с вами, звоните. Рубль с вас за услугу.
— Рубль?! — Да это же обдирание простого советского народа! — Возразил Иштван.
— Простой советский народ дверь с ноги не выламывает, либо рубль, либо…
— Да поняли мы. — Перебил Иштван. — Держите уже ваш несчастный рубль. — Он расторопно достал его из бумажника кармана своей сорочки.
— То-то же. Будете знать, как… Ай, ладно, звоните. — Он ушёл.
Иштван подошёл к этому железному гиганту, снял тяжёлую трубку из эбонита, крутанул ручку, прокрутив её четыре раза до появления характерного шума в трубке и стал дожидаться голоса.
— Станция слушает. — Раздалось на том конце.
— Алло! Станция! — он прижал трубку к уху. — С восемьдесят четвёртым соедините, будь ласка!¹ Редакцию «Знамени»!
В трубке что-то лязгнуло, посыпался статический треск, и сквозь него прорезался далёкий, едва слышный гудок.
Гудки оборвались резким щелчком. Иштван затаил дыхание.
— Редакция «Знамя революции», секретарь Морозова, — прозвучал в трубке женский голос, приглушенный расстоянием и треском помех. Голос был сухим, деловым, но в нём слышалась та самая знакомая хриплость, от которой у Иштвана на мгновение перехватило горло. На заднем плане у неё что-то с грохотом упало, и кто-то отчетливо выругался про нехватку свинцового шрифта. — Алло, вас не слышно! Говорите, или я вешаю трубку, у нас полоса горит! — нетерпеливо добавила София.
Иштван от волнения сперва проглотил слюну, чувствуя, как ладонь, сжимающая трубку, стала слегка влажной.
— София… — встревоженным голосом выдохнул он в чёрную воронку микрофона. — София, это я.
На том конце провода мгновенно наступила тишина. Исчезли даже звуки пишущих машинок, словно она прижала трубку к груди или закрыла микрофон рукой. Спустя долгую паузу, наполненную треском статики, её голос вернулся — теперь он был едва слышным шепотом, лишенным всякой официальности.
— Иштван? Ты… ты откуда? Мы… я же… — она запнулась, не решаясь произнести какое-то слово в телефон.
— Я в аптеке на Ленина сейчас, София, через дорогу от «Центральной». Я увидел твое имя в сегодняшней газете…
— А как ты… — в её голосе послышался испуг. — Иштван, по телефону нельзя. Здесь… здесь всё слышно. Ты понимаешь?
— Понимаю. София. Извини, что отвлекаю тебя от работы, просто, хотел спросить, не могли бы мы сегодня увидеться? Мы с Яношем здесь.
— С Яношем? — она, кажется, немного успокоилась.  — Послушай меня, сейчас только обед. Через сорок минут у нас уходит курьер в типографию. Ждите меня у входа в городской сад, у каменных львов, Там меньше глаз. И не вздумай больше сюда звонить, понял.
— Соня, подожди!..
Но в трубке уже раздались короткие, сухие гудки. София сорвала звонок. Иштван медленно опустил руку с трубкой, чувствуя, как дрожат пальцы.
Иштван бережно, словно хрупкое стекло, положил трубку обратно на металлические рожки аппарата. Щелчок прозвучал в тишине аптеки как выстрел.
— Ну что там? — Янош сделал шаг навстречу, заглядывая в бледное лицо брата.
Иштван ничего не ответил, лишь молча кивнул в сторону выхода. 
— Нам нужно к каменным львам. У нас есть сорок минут.
Всё это время провизор пристальным взглядом сверлил Иштвана. С таким взглядом, словно напрямую говорящим «Вам здесь не рады». Иштван пулей выбежал из аптеки, даже Яноша за руку не схватил, как он это обычно делает. Ему оставалось только неловко выйти из этого «Богом проклятого места», как позже Иштван отозвался о ней, под пристальный и всё такой же сверлящий душу взгляд провизора.
— Погань иностранная. — Успел сказать провизор перед тем, как дверь окончательно захлопнулась.
Братья помчались мимо центрального рынка. Того самого, что был у них под окнами. Те же самые дореволюционные вывески с «ятями», но уже замазанные краской. В бывших богатых магазинах теперь местами находились пустые пыльные окна, а где-то бойкие частные лавки. Из дверей этих лавок сильно пахло свежевыпеченым хлебом, вперемешку с дешёвым табаком и жареными семечками. Прямо на тротуарах сидели люди, продающие с рук всё подряд. Буквально всё подряд. От старых французских духов до ржавых гвоздей и соленой рыбы. Как ни странно, и у первого, и у последнего, был достаточный поток покупателей с неплохой очередью. Стены особняков были также обклеены различными плакатами с советской символикой. Из окон некоторых из них доносился граммофонный треск — кто-то слушает старый романс или модный джаз, который только начинает проникать в страну.
Немного отойдя от рынка, у обочины стояли пролётки. Лошади лениво махали хвостами, отгоняя мух, а извозчики в засаленных армяках спали на облучках. Воздух был пропитан характерным запахом навоза и дёгтя. Чем ближе братья подходили к Саду, тем больше становилось деревьев. Издалека уже вот-вот были видны те самые львы, о которых говорила София. И вот, они уже там, где должны быть: две желтовато-серые фигуры из камня на входе. Они стоят на своих постаментах, подперев морды лапами, и смотрят куда-то поверх голов проходящего народа. Ограда, на которой они стояли, местами облупилась и поржавела, но всё ещё выглядит величественно.
Сорок минут в ожидании Софии казались Иштвану вечностью. Он стоял у правого льва, то и дело поправляя воротник своей избитой сорочки, нервно вглядываясь в лица прохожих. Янош тактично молчал, прислонившись к холодному камню постамента и наблюдая, как ветер гонит по аллее сухую листву. Наконец, по тому же маршруту, что и у братьев, пришла и София. Она шла быстро, почти бежала, прижимая к боку потрепанный кожаный портфель. Встреча у львов: София выглядела не совсем так, как вчера. На ней было строгое, но лёгкое тёмно-серое пальто мужского кроя, слегка расстёгнутое. Лицо её было бледным, а под глазами залегли тени, похожие на те, что от недосыпа, которых не было вчера. Она остановилась в нескольких шагах, глаза её лихорадочно бегали по сторонам, проверяя, нет ли за ней хвоста.
— Иштван… — выдохнула она, и в этом звуке было больше боли, чем радости. — Ну, вот зачем ты меня так с работы вырвал, а? Меня ж уволят если я так сбегать буду. У нас есть ещё полчаса. Что ты хотел?
— Хотел тебя в эту субботу в театр пригласить. — Говорил он, прижимаясь одной рукой к колонне.
— Да я бы с радостью, только… Я не знаю. Я тебя совсем не знаю. И имя у тебя ещё иностранное, а по-русски как свой говоришь, вдруг ты шпион какой-нибудь? Не могу я так, понимаешь?
— Соня, Соня, мы же просто беженцы. Какие из нас шпионы. Янош ведь и языка даже не знает… Точнее, не знал. Ну, он и сейчас его, конечно, не знает, но уже знает больше, чем когда я его случайно встретил. Да и я когда-то языка не знал. Был бы я сейчас на секретном задании каком-нибудь, стал бы я отправлять его под расстрел? Да ты посмотри на него, он же душенька. Все нервы мне только вымотал с утра, но всё равно, посмотри, он же чист, как душа ангела. Стал бы я его так подставлять?
— Ладно… Хорошо… Я подумаю… Ну, ты приходи, в субботу приходи, вечером только, там я свободна. Там всё обсудим, хорошо?
— Есть! А теперь, позвольте вас довести в безопасности обратно, mademoiselle?
— Ого. Прямо mademoiselle? Ну, в таком случае, я не против. — Спокойно ответила она с лёгкой насмешкой. Они пошли обратно.
— Я, вообще-то, хорошо тебя понимаю, Иштван, хватит меня при людях обсуждать, неприлично. Итак на душе больно. — Вставил Янош по пути.
— Как скажете, méltóságos úr,² хе-хе-хе.

¹ "Пожалуйста" (Украинский)
² "Ваше сиятельство (Досл. Почтенный господин)" (Венгерский).