Глава 17
Отражение в запотевшем зеркале словно раскололось на тысячи мерцающих осколков, когда они оба, не в силах больше сдерживать эту первобытную стихию, одновременно достигли пика. Крик Тото, сорванный и хриплый, потонул в тяжелом, торжествующем рычании Макса.
Они обессиленно осели на холодный кафель, тяжело дыша, сплетенные вместе в полном, абсолютном опустошении. В ту ночь они не просто перешли черту, они стерли её навсегда.
Утро обрушилось на номер отеля безжалостным, ярким светом. Тото попытался пошевелиться, чтобы укрыться от солнца, и с его губ сорвался глухой стон. Каждая мышца, каждый нерв в его теле кричали от боли. Поясница ныла так сильно, что он даже не смог приподняться на локтях. Последствия их дикого, необузданного марафона ощущались как последствия серьезной аварии на трассе. Он был физически сломлен.
Тихий щелчок дверного замка заставил его напрячься, но это был Макс. От ночного хищника, выжигавшего всё на своем пути, не осталось и следа. Ферстаппен вошел в спальню с неожиданной, почти пугающей заботой. В его руках был поднос с горячим кофе, круассанами и небольшим бумажным пакетом с крестом из ближайшей аптеки.
- Лежи, - мягко, но с привычной властностью произнес Макс, ставя поднос на прикроватную тумбу.
Он сел на край постели, и его горячая рука успокаивающе легла на плечо Тото, осторожно поглаживая кожу рядом с теми самыми багровыми метками, которые он оставил несколько часов назад. Макс достал из пакета блистер с сильными обезболивающими и протянул Тото стакан воды.
- Выпей это. Я немного увлекся ночью.
Тото сглотнул таблетки, чувствуя себя странно беззащитным под этим внимательным, почти нежным взглядом. Но идиллия длилась недолго. Тишину номера разорвал настойчивый звонок телефона. Экран мигал десятками уведомлений: инженеры, пиар-менеджеры, спонсоры. Реальность Формулы-1 не собиралась ждать, пока Тото Вольфф залечит свои раны.
- Мне нужно быть в паддоке, - хрипло произнес Тото, заставляя себя сесть. Боль прострелила позвоночник, но он лишь стиснул челюсти. - Брифинг через час.
- Ты едва на ногах стоишь, Тото. Отмени его, - нахмурился Макс, пытаясь удержать его за руку.
- Я босс этой команды, Макс. Я не беру больничные, - отрезал Вольфф. Железная маска «Великого Тото» со скрипом, но начала возвращаться на свое место.
Спустя час он шел по пит-лейну. Каждый шаг давался с трудом, спину ломило, но его осанка оставалась безупречно прямой. На нем была классическая рубашка Mercedes, застегнутая на самую верхнюю пуговицу. Жесткий воротник больно натирал чувствительную кожу, но даже он не мог полностью скрыть того, что произошло ночью.
У ключицы, прямо над краем ткани, предательски темнел край багрового засоса. А то, как Тото осторожно садился в свое кресло на командном мостике, выдавало его с головой.
У многих в паддоке был зоркий глаз. Главный инженер Брэд, заметив метку на шее босса и его бледное, напряженное лицо, лишь на секунду задержал взгляд. Пиар-директор, передавая планшет, тоже всё поняла по микроскопическим деталям: по тому, как Тото избегал резких движений, и по легкому запаху чужого, слишком дерзкого парфюма, который смешался с его собственным.
Но все промолчали. Механикам и инженерам не было никакого дела до того, с кем спит их руководитель. Главное, Тото был здесь. Он был их капитаном, и его мозг по-прежнему работал как швейцарские часы.
Как только включились мониторы телеметрии, Тото возвел вокруг себя непробиваемую стену. Он с головой погрузился в работу, требуя отчеты по аэродинамике, анализируя износ шин и отдавая сухие, четкие команды.
Макс тоже был в боксах. Он постоянно искал взгляд Тото, пытался поймать его внимание, подойти ближе. Но Вольфф включил режим тотального игнорирования. Он общался с Максом исключительно через гоночного инженера, обсуждал только углы атаки антикрыла и точки торможения. Каждый раз, когда Ферстаппен пытался сократить дистанцию или понизить голос до неформального тона, Тото тут же отворачивался к экранам или вызывал к себе кого-то из персонала.
Это была не просто занятость. Это была защита. Тото понимал: стоит ему сейчас посмотреть Максу в глаза, стоит позволить себе вспомнить, как этот парень стонал его имя ночью, и выстроенная годами стена самоконтроля рухнет прямо здесь, на глазах у всего мира. Он был занят целыми днями, пряча свой позор, свою боль и свое безумное, темное счастье за сухими цифрами телеметрии.