Глава 15
Боль первых секунд быстро растворилась, уступив место первобытному, всепоглощающему блаженству. Тото стремительно тонул в этом омуте, теряя последние связи с реальностью. Каждое жесткое, бескомпромиссное движение Макса выбивало из него остатки воздуха и здравомыслия, заменяя их чистым, пульсирующим электричеством, от которого плавились нервы.
Макс не знал пощады. Он действовал с той же агрессивной, безжалостной ритмичностью, с которой штурмовал слепые повороты на трассе, на пределе возможностей, на грани фола. Его тяжелая ладонь скользнула вверх и властно сомкнулась на шее Тото. Это не было удушением; это был абсолютный контроль. Макс зафиксировал его, заставляя смотреть только на себя, пока его большой палец чувствовал каждый бешеный удар пульса Вольффа.
- Мой, - рычал Макс, наклоняясь и безжалостно припадая губами к ключицам и плечам Тото. Он оставлял грубые, горящие алые следы, впиваясь в кожу с жадностью хищника, клеймя свою территорию так, чтобы эти метки еще долго пульсировали под строгими белыми рубашками австрийца.
Но Тото больше не был просто покорной жертвой этого шторма. Омут, в который он погрузился, пробудил в нем ответную, дикую стихию. Не в силах сдерживать стоны, которые эхом отражались от стен ванной, он обхватил Макса, притягивая его к себе с отчаянием утопающего.
Пальцы Вольффа, окончательно потерявшие аристократический контроль, впились в широкую, блестящую от пота спину гонщика. Его ногти с силой провели по напряженным мышцам, оставляя за собой длинные, яркие красные полосы царапин. Макс лишь глухо зарычал от этой резкой вспышки боли, которая сработала как идеальный катализатор, только подстегнув его темп.
Задыхаясь от переизбытка чувств и невыносимой остроты момента, Тото потянулся вверх. Его губы нашли напряженную шею Макса, и он, поддавшись первобытному инстинкту, с силой укусил горячую кожу. Он оставил свой собственный, глубокий след, отвечая болью на боль, удовольствием на удовольствие.
Это была их идеальная симметрия разрушения. Они метили друг друга, разрывая в клочья всё, чем были до этой ночи, наслаждаясь грубой, неистовой связью.
В этой тесной ванной, окутанные паром и звуками собственного тяжелого дыхания, босс и его гонщик окончательно переплавились во что-то единое, сгорая в том самом пламени, от которого зарекались.