Тринадцатый апостол

Проснувшись утром, Люба услышала шум, доносившийся с кухни – Павел готовил завтрак. Она приподнялась в постели, потянулась и громко зевнула.

– Проснулась, маленькая моя? – тут же подбежав и заглянув в спальню, спросил Павел.

– Доброе утро, ангел, – проворковала Люба.

– Завтрак почти готов, – объявил Павел

– Какой ты у меня хороший, Паша, хозяйственный! – смеясь, воскликнула Люба, встала с кровати и накинула халат. – Ты сегодня выходной?

– Да, но мне нужно будет заехать в мастерскую. После обеда я свободен полностью, и весь твой! Готов к знакомству с внучкой настоящей ведьмы!

– Только мне без глупостей, а то смотри у меня. – Люба пригрозила пальчиком.

– Что ты, милая! – вспыхнул Павел.

Люба подошла к окну и выглянула на улицу.

– Знаешь, Паша, – задумчиво проговорила она, – у меня к тебе одна просьба.

– Все, что пожелаешь, ведьмочка моя!

– Ты ведь никого в гости не ждешь до конца лета?

– Нет. Ну, разве что родители могут приехать на день другой. Но они уже приезжали на позапрошлой неделе, так что, скорее всего, никого, а что?

– Приютишь меня? – Люба резко развернулась к Павлу.

– Конечно! ‒ ответил Павел.

‒ Отлично.

‒ А как же мама? – вдруг вспомнил Павел.

– Возьмешь меня к себе или нет? – настойчиво продолжила Люба.

– Да, конечно же, Любочка! Я просто не пойму, – вы так сильно разругались? Ты же, итак, весь год мать не видишь, а тут…

– Бог ты мой, Паша, что за слюни? – раздраженно бросила Люба. ‒ Не хочу больше ее видеть!

– Любочка…

– Возьмешь или нет? – крикнула Люба.

– Да возьму, возьму. Просто, из-за таких пустяков… с матерью! Ты же сама сказала, что вы это постоянно, а тут…

– Хватит! Не начинай! Я так решила. Никого не хочу видеть: ни шлюху эту, ни ее ублюдка… – Люба остановилась на мгновение. – И не тереби меня из-за этого. В общем, я остаюсь у тебя.   

– Решено, ты остаешься у меня.

– Только вещи заберем из дома, хорошо? Как вернешься. Там немного – в одну сумку все влезет.

– Договорились, ведьмочка, – вздохнув, проговорил Павел

– Паша! Ну, ладно, ангелочек мой, ладно. – Люба привлекла его к себе, чмокнула в щечку и обвила руками его шею.

Павел стоял напротив входа во двор, прислонившись к сидению мотоцикла, и курил, медленно пуская струйки табачного дыма вверх.

– Привет, Паша! – окликнула его Антонина Рябушкина, подходя к калитке. – Любку ждешь?

– Ой! – Павел выронил сигарету. – Здравствуйте, тетя Тоня.

– Что с тобой? – удивленно спросила Антонина, придерживая калитку.

– Да нет, ничего, – виновато ответил Павел, ‒ вы так неожиданно подошли, что я… это, испугался. – Павел попытался рассмеяться.

Антонина внимательно посмотрела на него.

– Что-то стряслось? – спросила она, кидая взгляд во двор. – Люба могла бы сказать, куда запропастилась вчера.

– Да мы покатались и… – начал Павел.

– Покатались, – прервала его Антонина. – Хорошо, хоть с соседями повезло, всегда Кольку оставить можно… это ты куда собралась? – Антонина заметила Любу, выходящую из дома с большой спортивной сумкой. – Что это? – Антонина развернулась к Павлу. Тот, опустив голову, рылся в карманах в поиске пачки сигарет.

Люба, не глядя на мать, вышла через калитку и направилась к Павлу.

– Люба! – крикнула Антонина. Та не обращала внимания. – Паша!

– Тетя Тоня, я… – несмело начал Павел.

– Помолчи, – одернула его Люба.

– Куда собралась, я спрашиваю? – продолжала Антонина.

Люба подошла к Павлу, опустила сумку на землю рядом с мотоциклом и на мгновение замерла, стоя спиной к матери. Павел, наконец, вытащил из кармана пачку, выудил сигарету, и хотел было сунуть ее в зубы, как Люба перехватила ее и тут же швырнула на дорогу.

– Поехали! – скомандовала она.

– Люба! – крикнула Антонина.

Павел спешно подхватил сумку.

– Люба, что ты творишь? – строго спросила Антонина и, оглядевшись по сторонам, подошла и встала перед дочерью. – Соседи смотрят. Тебе не стыдно? Ты позоришь меня.

– Оставь меня, мама, – сквозь зубы проговорила Люба, – я больше не хочу оставаться здесь, – жить с тобой под одной крышей. «Позоришь меня…» Паша, заводи! Что ты возишься?

– Что ты такое говоришь, Люба? – Антонина настолько растерялась, что не могла подобрать слова. – Так вдруг? Что случилось? Что с тобой?

– Что случилось? – Люба дернулась вперед, подойдя вплотную к матери. – Что случалось, ты хотела сказать? – выдавила она из себя. – Что случалось всю мою жизнь, пока я смотрела на тебя? Я… ненавижу, я себя ненавижу!

– Люба…

– Ненавижу себя за то, что вижу в себе тебя. Что тут тебе не понятно? Я тебя позорю? – Люба остановилась и вдруг закричала на всю улицу: – Это ты меня позоришь! Всю мою жизнь позорила! Я позорю! Да плевать ты хотела и на меня, и на свой позор, который… который, в общем-то, и не позор вовсе. Верно ведь? Разве это позор? Ха! И плевать, плевать, плевать я хотела! И на тебя, и на все здесь, и на позор твой! Иди к Коленьке! Позор… это он твой позор!

– Люба, Люба… – залепетала Антонина.

– И не нужны мне больше ни деньги твои, ни подарки, ничего, все эти твои подачки… не нужны, ты мне не нужна! Не хочу, не могу, не могу, не могу больше тебя видеть! – Люба остановилась, переводя дыхание. Антонина закрыла лицо руками. – Сука, – прошептала Люба и крикнула: – Поехали, Паша!

– Пойдем на улицу, Аллочка, подышим, – предложила мать Аллы Григорьевой, поднимаясь с дивана. ‒ Что-то совсем у вас тут воздуха мало. Валентин, может, дверь в коридор открыть – проветрить?

– Дверь? – рассеяно проговорил Валентин. ‒ А, да, я открою. Вы еще вернетесь? Чай же собирались попить.

– Да, конечно, Валя, только подышу, а то в груди аж сжалось что-то. Никита, не вешай нос! Юля, не отставай! Ждите к чаю!

Юля, не обратив на бабушку внимания, продолжала играть с куклами, разбросанными по кровати, а мальчик, сидевший там же, в углу, лишь слегка приподнял голову.

– Тебе не плохо, мама? – спросила Алла.

– Нет, нет, Аллочка, только воздуху бы, подышать бы.

Выйдя из дома, они присели на лавку возле подъезда.

– Спертый воздух у вас, очень тяжелый, и детям совсем не на пользу, – назидательно произнесла мать. – А Никите-то!

– Да, мама, но… – начала было Алла.

– Понимаю, понимаю, – оборвала мать. – Не стала при Валентине спрашивать о том, как все с Никитой получается, какой-то твой муж… не знаю, нервный что ли, он сильно изменился, опустился совсем, – он ломается, он…

– Он сломался, мама! – вырвалось у Аллы. – Нет, я хотела сказать…

Мать внимательно посмотрела в глаза дочери.

– Ты его поддержишь, – медленно проговорила мать, – спасешь его. Любишь?

– Я постараюсь, – отвернувшись в сторону, сказала Алла.

– Алла? – мать насторожилась.

– Люблю, мама, очень люблю, и не отпущу его, никуда не отпущу, – твердо произнесла Алла. – Я…

– Аллочка…

– Я не могу его потерять, никак.

– Он не все знает? – попыталась угадать мать.

– Да, я не говорю, – поспешила ответить Алла, – думаю, так будет лучше. У него срыв, – я не знаю, как это еще можно назвать.

– Доченька…

– Господи, мама, мы крестили Никиту с Юлей, – взволновано заговорила Алла, – он предложил, он так это сказал, что я не стала возражать. Он… мама, он сходит с ума, он у такой черты, перейдя за которую, он уже не вернется. Я его уже не смогу вернуть, – он сгорает. Он… это от чувства вины, он во всем винит себя, мама.

– Что-то же можно… – начала мать.

– Нет, нельзя! Я долго думала, но нельзя. Все из-за состояния неопределенности, постоянного ожидания чего-то более страшного, чем то, что есть сейчас, и… да, это Никита, – мы не знаем, как долго ждать, чем все обернется, что делать, как это делать. От этого Валя сходит с ума. Я стараюсь не говорить ему всего, стараюсь держать расстояние, о котором он не догадывается.

– Мне ты скажешь? – робко спросила мать.

– Благотворительные общества ничего не обещают, и там мне дали понять, что вероятность невысока, и даже в ходе сбора документов они могут дать отрицательный ответ. То есть, они еще ничего не сказали, попросили подождать с неделю, но…

– Ты же не опустила руки?

– Шансов нет, мама, – прошептала Алла.

– Ты говоришь о благотворительных обществах?

– Нет, ‒ резко бросила Алла и тут же шепотом продолжила: ‒ Я говорю о Никите.

– Аллочка! – испугано воскликнула мать.

– Я это уже поняла. Врачи окончательно не вынесли решения, но я это поняла. Они что-то тянут, что – неясно. А Никита страдает, порой он кричит от боли так, что мне кажется он уже умирает ‒ я едва успеваю сделать ему укол. И это происходит все чаще и чаще, скоро он будет жить одной болью.

‒ Окончательно не дали… ‒ начала было мать.

‒ Дали, ‒ выдавила Алла.

‒ Аллочка…

‒ Он умирает.

‒ Он…

‒ Месяцы… месяцы страданий…

‒ Аллочка, доченька моя…

‒ Вся его жизнь ‒ это страдания, ведущие его к…

‒ Алла!

‒ Да, мама, это так, и это лишь вопрос времени, и с этим самым временем ему становится все больнее и больнее…

‒ Доченька…

‒ Мне кажется, что уже все врачи все знают, но, видя, что мы… – боже мой, как это сказать? Им с нами не интересно даже обсуждать что-то. Наша платежеспособность их не…

– Господи, Аллочка, они же врачи! – воскликнула мать.

– Ох, мама, все решают деньги, – грустно произнесла Алла, опустив глаза.

– Милая, посмотри на меня, пожалуйста, – ласково попросила мать.

Алла подняла голову и взглянула на маму. Та вздохнула, взяв дочь за руку.

– Я, даже когда ты была маленькой, редко видела, как ты плачешь. Ты очень сильная, но даже такой силе, какая есть в тебе, нужна поддержка, а у тебя ее нет. Я нисколько не виню Валентина, – нет, что ты. Его можно понять. Но почему нужно стараться понять только его, а не тебя?

– Мама!

– Ну, извини, мне просто… – Голос матери задрожал.

– Мамочка. – Алла бросилась ее обнимать.

– Но это же еще не все? – сквозь слезы спросила мать.

– Ты о чем, мама? – удивилась Алла.

– Мне кажется, ты не все мне рассказала, – есть что-то еще, что тебя тяготит.

– Ты думаешь, того, что есть, недостаточно? – стараясь пошутить, произнесла Алла.

Мать достала из сумочки платок, вытерла слезы, снова взяла руку дочери и внимательно посмотрела ей в глаза.

– Я твоя мать, от меня ты можешь ничего не скрывать. Это связано с Валентином? Ты так резко отвела взгляд, когда я тебя только что спрашивала о твоей любви к нему.

– Нет, мама, я все тебе сказала. Скажи, лучше, ты ли ничего не скрываешь? Ты так неожиданно приехала, даже не предупредив. И сразу обратно собралась. Твои врачи что говорят? Я уже тебя сегодня спрашивала, но ты молчишь.

– Операцию мне назначили на следующей неделе, – вздохнула мать.

– Мама! Это…

– Не знаю, Аллочка, но мне посоветовали, чтобы присутствовал кто-то из родных. Чтобы и после операции, если все успешно сложится, меня поддержали, – так они сказали. – Мать улыбнулась. – Сестра…

– Мама, я приеду! – тут же воскликнула Алла.

‒ Валентин сможет день с Никитой провести, он знает, что нужно делать?

‒ Конечно, мама, он справится ‒ всего день.

– Спасибо, дочка. И Юля…

– Что Юля? – насторожилась Алла.

– Вы о ней не должны забывать. У тебя двое детей, двое! И, знаешь, возьми Юлечку с собой, когда поедешь, – я, как выйду из больницы – уверена, что все будет хорошо – с ней хочу побыть, – у нас есть чем ей заняться. Будем гулять водить ее с сестрой. А то вам, я смотрю, сейчас совсем тяжко. У нас тоже не хоромы, но вам-то тут очень тесно. А когда еще детский сад начнется! Ох, вместе нужно было оставаться, всем вместе…

– Где, мама? – улыбнувшись, спросила Алла.

– Ох, Аллочка…

– Мама, не нужно сейчас об этом. Давай о твоей операции: ты только заранее скажи, когда у тебя там все будет, чтоб быть готовыми.

– Хорошо, Аллочка. – Мать улыбнулась. – И ладно, не будем об этом раньше времени. Ты не сдавайся, ты у меня сильная, ты…

– Ты уже это говорила, мама, – улыбаясь, прервала Алла.

– Ты, Валентин, семья… вы, вам нужно держаться. Будь с Валентином, ты должна быть рядом. Ты понимаешь, о чем я?

– Конечно, мама. Ты не беспокойся, мы справимся. Я нас удержу. 

– Вот и хорошо. Ох, время-то сколько! – Мать взглянула на часы. – Мне бы не опоздать на автобус, – не хочу ночью возвращаться.

– Чай успеем попить? – поинтересовалась Алла.

– Это мы всегда успеем, – задорно ответила мать.

Когда вечером Алла возвращалась домой после того, как проводила мать на автобусную станцию, ей позвонила Антонина Рябушкина. Начав издалека, та долго ходила вокруг да около, меняя темы разговора и спотыкаясь на каждой фразе, чем вызвала у Аллы подозрение в том, что у подруги произошло что-то неладное. Не дождавшись откровения, Алла сама спросила об этом. После короткой паузы, Алла услышала плач Антонины и, не став тут же расспрашивать о случившемся, предложила ее навестить.

– Она не вернется, я в этом уверена, – всхлипывая, говорила Антонина, сидя с Аллой на кухне. – Я видела ее глаза… боже мой, столько ненависти! Как я этого не замечала раньше? И ведь ничего особенного не произошло, не было, как это сказать, не было никаких предпосылок, повода я не давала. Что с ней вдруг произошло? Какая муха ее укусила? Будто и не она вовсе. Что скажешь, Аллочка, может такое произойти вот так вот, вдруг, ни с того ни с сего?

– Ох, не знаю, Тоня, не знаю, молодость. – Алла задумалась. – Вдруг может произойти все, что угодно, и никогда не угадаешь, с чего произошло это «вдруг».

– Ох, прости, подруга, я совсем… у меня из головы совсем выпало, что у тебя… ох, боже ты мой, вот жизнь нам далась! – сокрушенно произнесла Антонина.

– Ничего, Тоня, ничего, ты говори, говори, – успокоила ее Алла.

– Да, я гуляла, я гуляю, да, такая я, господи! – Антонина закрыла лицо руками и снова заплакала. ‒ Ты же, Аллочка, ты же, – встрепенувшись, продолжила она, – ты же ведь никогда не осуждала меня, никогда! А Колька, он же ровесник твоему Никите. Это же было тогда! Ох, Алла, убей бог, не помню… хотя… – Антонина задумалась. – Что тогда было, господи, кто? А она мне, мол, вот твой позор! Колька – мой позор! Ох, что мне делать, Аллочка, как мне быть?

– Тише, тише, Тоня, ничего, все образуется. Всему нужно время. Не знаю, что так ее дернуло, но пусть переждет, переживет. И ты пережди, все пройдет.

– Кто отец моего брата? Я, мол, не знаю до сих пор, кто его отец.

– А ты не знаешь? – вдруг строго спросила Алла.

Антонина склонила голову, закрыв глаза. Просидев так с полминуты, она выдохнула и тихо произнесла:

– Не нужно, не нужно об этом. Пожалуйста, прошу тебя, Алла.

– Хорошо, Тоня, хорошо, не буду.

– Как я теперь, Аллочка? – снова воскликнула Антонина. – Как же? Тут теперь так пусто, – я, да Колька. Как же мы тут вдвоем? Любка хоть и в Калуге весь год, но, кажется, что она здесь, – приехать в любой момент может, а теперь что? Ведь теперь мы одни… мне так тоскливо, Аллочка!

– Успокойся, Тоня, я же говорю, все образуется, перетерпи.

– Как? – в сердцах выкрикнула Антонина, схватив руки Аллы. – Я не могу так! Мне кажется, что меня все бросили, и я осталась одна!

– Тонечка…

– Аллочка! – Антонина вдруг просияла. – А переезжай ко мне!

– Тоня, ты что? – начала было Алла.

– Переезжайте, бросьте вы эту коммуналку! – Антонина вскочила с места. – Там же тесно так! Господи, о чем я год назад думала, или… когда это было? Как я вас отпустила? Ну, продали вы дом, и что? Вон у меня хоромы какие, а пустуют всегда! Только… – Антонина зажмурилась. – Только наездами, временщики, прости господи, а ведь тогда, когда вы съехали, я с кем-то жила, Мишка что ли? Тьфу ты! Алла, прости меня.

– Да что ты такое говоришь?

– Нет, ты послушай меня, Аллочка, тут мы на земле, тут все вам знакомо, природа, воздух, тут Колька, будет с кем играть Никите.

– Куда ему играть? – со вздохом произнесла Алла.

– Да нет, прости, я не об этом. – Антонина снова села, пододвинувшись к Алле. – Нет, вы оставьте комнату, конечно, но сейчас переезжайте. Юльке уж точно там негде развернуться, а тут такой дом, огород! Заблудиться можно! А как Любка вернется, так еще веселее будет! Но сейчас мне очень нужно с кем-то быть! Прошу тебя? Я ведь это не вам предлагаю, это я для себя прошу?

– Тоня… – Алла рассмеялась, – не хитри!

– Пожалуйста, Алла. На время! – Антонина с надеждой посмотрела на Аллу.

– Нет, ну что ты…

– На время, на время, – перебила ее Антонина. – Вещи перевезем, те, что нужны сейчас, а по мере необходимости, будете, ну, туда-сюда! Алла! Прошу тебя. И вам, тебе веселее будет, Валя, что там у Вали, все то же?

– Да, все как-то не очень.

– Это не важно, Алла, вы переезжайте, хорошо? Прямо завтра!

– Тоня…

– Алла, прошу, умоляю тебя! – Антонина схватила руки Алла. – Ну же?

– Ну, хорошо, я поговорю с Валентином, – улыбнувшись, проговорила Алла.

– Ну, вот и славно! – Антонина уже смеялась.