Тринадцатый апостол

Антонина Михайловна Рябушкина была женщиной, всю жизнь остающейся в самом соку и постоянно находящейся в ожидании любви, способной поглотить переизбыток этого самого сока. Имея двадцатилетнюю дочь, семилетнего сына, перенеся вдовство, последующие два замужества и два развода, в свои сорок два года, будучи совершенно свободной, она не знала отбоя от мужчин и была предметом зависти большинства ее подруг. Многие назвали бы ее привлекательность вульгарной, но она, тем не менее, оставалась привлекательностью. Антонина была блондинкой с озорными серыми глазами, немного полноватой, что очень ей шло, и обладала такой неиссякаемой жизненной энергией, что просто-напросто не могла жить в согласии с общепринятыми нормами морали, чего бы это не касалось – у нее не хватало терпения. Если бы у нее спросили, как долго она могла оставаться без мужчины, то она бы задумалась всерьез, поскольку принялась бы вспоминать те самые моменты в жизни, когда ей приходилось оставаться одной, и которых было так ничтожно мало, что они никогда не откладывались в памяти. Если бы ее спросили, как долго она может не думать о мужчинах, она бы просто рассмеялась. Антонина жила ради жизни, своей и окружающих. Благодаря имуществу, оставленному ей первым, умершим мужем, и имуществу, доставшемуся ей после двух разводов, да выплачиваемых алиментов, она могла жить в достатке, и содержать двоих детей. Ну, и конечно, не стоит упускать из вида бесконечные подарки ее… поклонников. Она работала продавщицей в магазине ввиду острой потребности в социальной активности, а также для того, чтобы быть непрерывным объектом внимания, в первую очередь, конечно же, мужского. Она была энергична, предприимчива, хитра и безмерно добра. Именно к ней в первую очередь обратилась Алла за помощью, которую Антонина не преминула тут же оказать, дав ей денег на безграничный срок пользования. Алла подружилась с Антониной сразу же, как переехала в дом мужа, – почти десять лет назад, – та была их соседкой. Именно она оказала содействие в продаже дома, как бы ей не было грустно расставаться с подругой. И именно Антонина стала крестной матерью Никиты и Юли.

– Где была, мам? – спросила Люба, дочь Антонины, выходя из своей комнаты.

– На крестинах, – ответила мать.

– А чего так рано вернулась? – Люба зевнула. – И… трезвая.

– Не борзи, доча, – ответила Антонина, доставая из буфета бутылку вина.

– Вот, это уже лучше. Времени час, можно и тяпнуть! – Люба плюхнулась на табуретку. – А я б сожрала чего.

– Дура ты, – огрызнулась мать, наливая в стакан вино, – Григорьевы детей решили крестить, Юлю, Никиту крестили.

– И как Никита?

– Никита? ‒ вздохнула Антонина. ‒ Не жилец он, ох, не жилец.

– Совсем плох, ма? – стараясь изобразить сочувствие, спросила Люба.

– Совсем, – еле слышно ответила Антонина и запрокинула стакан. – Как наш Колька по возрасту, а уже… ох! Наш в школу пойдет, а Никита…

– Кто родители? Крестные?  

– Сосед их и я.

– Ты крестная мать? – Люба не смогла сдержать смеха.

– Что ты ржешь, как лошадь?

– Прости мама, но… – Люба снова рассмеялась.

– В институте научили?

– Просто я тебя в церкви даже представить не могу… в платочке! Бог ты мой, ма!

– Ты и Колька, если забыла, тоже крещеные, – строго сказала мать. – Где твой крестик?

– Мне это не нужно, – дерзко заявила Люба.

– Это с чего же это?

– Да с того же это!

– Ах, это Пашка с его дружками, беспечными ездоками и королями дороги? Как же! Все они богохульники, нехристи! Ты от него понабралась? Они ж только звезды рисовать умеют!

– Боже мой, мама, при чем тут Пашка?

– Не Пашка? Что ж, тогда… что ты там мне рассказывала? Чем ты в институте увлеклась? Кружок по изучению вуду?

– Ма, если ты чего-то не понимаешь, или не знаешь, то лучше бы молчала.

– Ты больно много знаешь! Вы что там делаете? Через костер прыгаете?

– Мама, хватит.

– Ты только глупостей не натвори, а то дура дурой еще.

– Ты о чем, мама?

Антонина посмотрела на дочь, и та неожиданно для себя отчетливо разглядела в ее взгляде обеспокоенность.

– Я о бабке твоей московской подружки, – медленно и тихо произнесла Антонина.

– Не поняла.

– Все ты поняла. – Антонина тут же повысила голос, и уже скороговоркой продолжала: – Лапина! Эта чокнутая старуха, что спровадила своего отмороженного на всю голову сынка в дурку, и воспитавшая такую же тронутую дочь! Я не знаю, может, и подруга твоя уже умом двинулась. Узнай у нее – слышала, они приехали на шабаш к этой двинутой карге!

– Да, мама? – Люба неожиданно вспыхнула. – Эта чокнутая во дворце живет!

– Сама знаешь, откуда этот дворец.

– Да? Может, он как раз оттуда!

– Откуда оттуда? – Антонина неподдельно удивилась.

– Господи, мама, да оттуда же, откуда и у тебя все это! – Люба развела руками.

– Что ты такое несешь?

– Крестила она! Тоже мне, святая!

– Замолчи! Я говорю о ее дури и всех этих дьявольских штучках.

– А я говорю обобщенно, мама!

– Чего?

– Того! «Где твой крестик?» – Люба скорчила лицо, передразнивая мать. – Богу вашему противен грех? Если он твой, бог этот, мама, что же ты всю жизнь только и делаешь то, что ему противно? «Где твой крестик?»

– Заткнись немедленно!

– Я тебя не осуждаю, мама, что ты! Ты нагрешила на вполне хорошую жизнь, даже очень. Мы с тобой в достатке живем, в свое удовольствие, ты ни в чем себе не отказываешь… да и ни в ком. Жаль вот, я так и не знаю до сих пор, кто же отец моего брата.

– Рот закрой! На себя посмотри, шалава! – Антонина поднялась со своего места и готова была уже броситься на дочь.

– Ой ты ж господи! Яблочко-то оно далеко не укатилось! И что же тут плохого? Грех ‒ это протест! Мы с тобой протестуем против… ладно, тебе не понять. Ты вон лучше взгляни на тех, кто все такие честные и чистые, на Григорьевых своих! Подруга-то твоя, вместе с мужем, прямо пример для подражания всех истинно верующих, всех христиан, да… и вообще. И за что же это их бог так наказал? А, мама? Почему ты, да эта чокнутая старуха со своим потомством, катаетесь в масле, греша, да колдуя, а праведники чахнут в нищете, да в болезнях?

– Прекрати богохульничать, – отвернувшись к окну, проговорила Антонина и перекрестилась. – Просто, сделай так, как я тебе говорю.

– Как?

– Не делай глупостей. А я и не горжусь собой, и никогда не призывала тебя смотреть на меня, брать с меня пример.

– Мама, ты же мама. Что ты такое говоришь? А с кого мне еще его брать? С Григорьевой? – Люба ухмыльнулась. – Да и своя у меня голова на плечах. Я не маленькая уже. Может, ты не заметила.

– Тяжело без мужика, – вдруг сказала Антонина.

– Ну, это-то понятно! – Люба расхохоталась.

– Хватит ржать, я не об этом. – Антонина задумалась. – Не было мужиков, которые бы… отец твой, земля ему пухом, это был мужик… а так! Ладно, довольно ныть, доведешь еще меня. За что, говоришь, бог наказал? Пойди, глянь, что там Колька во дворе один делает, притих что-то.

Говорят, что на формирование мировоззрения Антона ЛаВея, основателя «Церкви Сатаны», повлияли его наблюдения за людьми, которые субботними вечерами пускали слюни в стриптиз-клубах, а по воскресениям утром благопристойно шествовали в храм для богослужения.

Вскоре после разговора с матерью, сидя у себя в комнате, Люба внезапно ощутила себя в объятьях такой неистовой злости – на себя, на мать, на весь мир – что чуть не взвыла от бешенства. «Что же это такое?» – удивившись самой себе, подумала она. Тут же, увидев в окно своего маленького брата, играющего во дворе, она почувствовала, как у нее задрожали губы и непроизвольно сжались кулаки. Она упала на кровать и обхватила себя руками.

Через пару часов, стараясь избежать встречи с матерью, Люба покинула дом и направилась на окраину Ланска. Там на самом въезде в город стоял автосервис, где работал ее молодой человек, Павел. Два года назад он вернулся из армии, где служил в автомобильных войсках. До службы он с увлечением копался в моторах, – все пытался реанимировать старый отцовский мотоцикл, – а по возвращении, благодаря еще и полученным за два года навыкам, без труда нашел работу автослесаря. Накопив за год достаточно деньжат, он купил подержанный мотоцикл, и вскоре был принят в байкерский клуб «Ланские кочевники». Название это, очень быстро сменившее изначальное «Стальные крылья Ланска», принято было в первую очередь из-за вынужденной необходимости клуба слоняться по области по причине его малочисленности, присоединяясь к наиболее солидным товариществам для максимально веселого времяпрепровождения.  

– Привет ангелам ада! – крикнула Люба, входя в ангар.

– Любочка, я сейчас! – откликнулся Павел, вылезая из смотровой ямы.

– Ой, какой ты грязный! – воскликнула Люба.

– Я весь в крошке: с головы до ног в металле! – смеясь, сказал Павел. – Как же тебя чмокнуть? Не ожидал тебя сейчас, так рано. – Павел подошел к Любе, пуская в ее сторону воздушный поцелуй.

– Да я что-то… – Люба осеклась.

– Что? – взволнованно спросил Павел.

– Соскучилась уже, да и с матерью днем переругались.

– Что-то случилось?

– Да нет, все, как обычно. Тебе долго еще?

– Я до четырех, – десять минут еще. Потом в душ. Подождешь?

– Конечно, маленький. – Люба подмигнула.

Учась в институте, Люба весь год жила в Калуге, лишь изредка навещая мать, – в праздники, да редкие выходные, когда что-то нужно было дома. Летние каникулы, если не было иных планов, – а работать она не работала – довольствовалась деньгами матери, – она проводила в Ланске. В Калуге Люба крутила романы с парнями, четко определяя временные рамки, не позволявшими ей выбиваться из графика: один семестр – один парень; Ланск же был предоставлен для краткосрочных курортных увлечений. Павла она встретила на улице Ланска на следующий же день по приезду домой в эти каникулы. Тот сам к ней подошел, сказав, что помнит ее по школе, и уверил в том, что, хоть Люба и была на три года младше, влюбился в нее «аж в восьмом классе». Люба осмотрела Павла с головы до ног, улыбнулась и запросто сказала: «Ты классный». И вот уже второй месяц они были вместе. Сколь серьезны были слова Павла о том, что в школе он был влюблен в Любу, неизвестно, но уже через неделю после встречи он был ею болен настолько, что не находил себе места. Люба это видела.

– Почистился, ангел? – улыбаясь, спросила Люба, когда Павел вышел из автосервиса, готовый к свиданию.

– Да, моя ведьмочка, – ответил он и тут же приник к ее губам.

– Никакая я не ведьмочка, – весело, и вместе с тем с наигранной грустью заметила Люба, – куда мне!

– Как так? – удивился Павел. – Ты уже успела все бросить?

– Нет, но четырех месяцев недостаточно для того, чтобы стать настоящей ведьмой. Да и не хочу я ей быть! Хватит меня так называть. – Люба стукнула Павла пальчиком по носу. – Довольно с меня ангела ада.

– Ты же обещала меня посвятить в свои черные тайны, – обиженно проговорил Павел. – Я целый месяц жду! Как же сбор?

– Да не будет сбора. Нужно в Калугу ехать, но…

– Так давай съездим.

– Зачем тебе? – воскликнула Люба. – И разве у тебя не намечается свой сбор?

– У меня в конце августа только.

– Так ты говорил что-то про следующую неделю.

– Это «Змеи» проезжать будут, ну, те, к кому мы чаще всего катаемся в гости. Наши все к ним присоединятся, ну, почти все, и покатят в Брянск, и дальше, как пойдет. Да почти все перед сбором турне устроить решили.

– А ты что же?

– Работа у меня. Но, ты не уходи от ответа, когда меня посвящать будешь?

Люба рассмеялась.

– В рыцари?

– Ведьмы могут посвящать в рыцари?

– Давай к реке прокатимся.

– Как скажешь, ведьмочка моя!

Павел завел мотоцикл, Люба запрыгнула к нему за спину, и они сорвались с места. Через полчаса они уже сидели в обнимку на берегу реки и смотрели на воду.

– Знаешь, как раньше проверяли женщин на их причастность к нечистой силе? – задумчиво спросила Люба. – Испытывали водой. Их связывали и кидали в реку. Тех, кто тонул, признавали невиновными, кто нет – ведьмами. Люди существа странные… так-то, ангел мой ада. Ты же ангел?

– Куда мне! – смеясь, ответил Павел. – Говорю, как ты. Ты знаешь, что во время Второй мировой войны в американских воздушных войсках была эскадрилья бомбардировщиков, называемая «Ангелы ада»? После войны эскадрилью распустили, и летчики остались без работы. В знак протеста они объединились и создали байкерский клуб, который назвали в чести своего подразделения.

– Вот мы и обменялись полезной информацией! – Люба рассмеялась. – Значит, ты не ангел?

– Те ангелы вообще бандиты, – заметил Павел. – Так говорят.

– Ну, это про всех байкеров говорят. А еще они сатанисты.

– Все это сказки.

– Про бандитов или сатанистов?

– Ну, вот у «Змеев», ‒ у них, кстати, новый президент…

– Да что ты? – смеясь, перебила Люба. ‒ У них был старый?

– Я не об этом! – смеясь в ответ, сказал Павел. – Он чуть ли не бывший, – не знаю там, – вор в законе, что ли! Его никто из наших не видел еще, – хотя, говорят, он ветеран мотодвижения, – где только не был, пока не… в общем, я ничего толком не знаю, но слышал, что он сидел, и не раз. Но, клуб тут не причем.

– А про сатанистов?

– Чушь! Ты же не посвящаешь меня, ведьмочка.

– Паша! – Люба накинулась на Павла и повалила его на траву.

– Все, все молчу! – Павел поднял руки.

– Я знаю, кто настоящая ведьма, – вдруг произнесла Люба.

– Да ты что?

– И ты ее знаешь.

Павел на мгновение задумался.

– Ты про Лапину что ли? – смеясь, спросил он.

– Зря смеешься, – серьезно заметила Люба. – И она, и дочь ее, и, может, и внучка… – Люба остановилась, задумавшись. – Такой дворец отгрохали, и тут Лиля.

– Что?

– Мы дружили с Лилей, – это внучка ее.

– Ты не говорила.

– Да мы что-то с ней потерялись давно, даже переписываться перестали. И не помню, когда в последний раз ее видела. Я о ней, вернее, о ее бабке еще весной вспомнила. Да что там вспомнила, я из-за нее и вступила в группу!

– Это как?

– Парень, который бродил по институту, да вербовал всех подряд, пока ему пару раз морду не начистили, сказал, что общество… нет, не так, он сказал, это священный союз. Так вот, этот священный союз самый старый чуть ли не во всей стране, он возник еще тогда, когда у нас и не слышал об этом никто.  

– Да, страна у нас отсталая, – улыбнувшись, проговорил Павел.

– С шестидесятых годов прошлого века, – продолжила Люба. – Я читала, что «Церковь Сатаны» в Америке была создана тогда же. А у нас до восьмидесятых годов ничего подобного не было.

– И что?

– И называется этот союз «Орден темного света». – Люба замолчала.

– Ну и…

– Я вспомнила, что Лиля мне рассказывала про бабушку. Та состояла в группе с таким же названием, и было это в шестидесятых годах.

– И что?

– Так, ничего, может, если бы я не вспомнила об этом, и внимания бы не обратила на этого придурка. А так – затянуло… – Люба рассмеялась.

– Зато все встало на свои места, – констатировал Павел.

– Ничего не встало, – огрызнулась вдруг Люба.

– Что с тобой? – удивился Павел.

– Ничего.

– Точно? Все же ты приехала уж слишком заведенная. Ты сказала, что все как обычно, ну, это, с матерью, а никак успокоиться не можешь.

– Да, все, как обычно… – Люба примолкла, но тут же зло выкрикнула: – Сучка, ненавижу, и ее и ее ублюдка!

– Да что с тобой? – испуганно воскликнул Павел.

– Да взбесила она меня сегодня, точнее, добила вконец этой своей… не знаю даже, как это все назвать!  С детства смотрю на нее, на то, как живет она, что творит, на мужиков ее, а сказать и нечего, – она все подкармливает, подкармливает, будто рот старается заткнуть, да не слабо так подкармливает, что отказаться не могу никак. Такая она… тьфу ты, черт! И тут: на тебе! – она же еще и святая! И я вот, не горжусь, мол, типа, но – твою мать! – продолжаю так жить! Продолжаю так жить! И я из-за нее туда же! Черт, а сама все… тьфу!

– Ничего не понимаю! – Павел замотал головой.

– «Где твой крестик»? Тьфу! Вот, тварь! Ладно, не важно.

– Люба?

– Поцелуй меня!

Павел не заставил себя ждать и, обняв Любу, приник к ее губам.

– А знаешь, что, – оттолкнув от себя Павла, сказала Люба, – давай попробуем тебя посвятить в эти самые рыцари. Вдруг получится?

– Ну, наконец-то! – смеясь, воскликнул Павел, – будем с тобой одной крови!

– Ты думаешь, это смешно? – одернула его Люба.

– А что? – осторожно начал Павел.

– Ладно, не обращай внимания! – отмахнулась Люба, и тут же словно поникла.

– Да что с тобой? – недоуменно воскликнул Павел.

– Ты любишь меня? – серьезно спросила Люба.

– Любочка, ты какая-то… люблю, еще как! – запинаясь, произнес Павел.

– Паша, Паша. – Люба покачала головой.

– Да что же опять? – вспыхнул Павел.

– Я у тебя сегодня останусь, хорошо? – оборвала Люба.

– Конечно! А как ты меня хочешь посвятить?

– Ты не испугаешься?

– Ради тебя – нет! А что, это страшно?

– Не знаю я, может, и не получится еще, – попробую, а там посмотрим, как пойдет. Ты не испугаешься, уверен?

– Да чего мне бояться-то? – удивленно спросил Павел.

– Не чего, а кого, – грозно сказала Люба.

– Ну, кого? Сатаны, что ли? – усмехнулся Павел.

– Хуже, Паша, хуже, страшнее, – загадочно произнесла Люба.

– Стой, стой, ты о ком?

– О старухе Лапиной.

– Любочка!

– Попробую позвонить старой подруге.

– Любочка! За что? – смеясь, кричал Павел.