Глава 22
Машина плавно выехала с территории, и только когда за окнами окончательно исчезли дом и люди, я позволил себе откинуться на сиденье и выдохнуть глубже, чем обычно, потому что внутри осталось странное ощущение пустоты, будто я что-то оставил там, хотя формально ничего не изменилось, и всё же мысль снова и снова возвращалась к одному моменту — к её взгляду и тому поцелую в щёку, лёгкому, почти случайному, но почему-то слишком чёткому, как будто именно он зафиксировался в памяти сильнее всего остального, и вместе с этим возвращалось её спокойное «подыграем», сказанное так легко, будто для неё это просто игра, хотя я слишком ясно видел, что это было не совсем так.
Я едва заметно усмехнулся сам себе, не позволяя этой реакции стать чем-то серьёзным даже внутри головы, потому что сейчас всё должно было быть о другом — о союзе, о последствиях, о том, что теперь на мне лежит ответственность, от которой нельзя просто отойти в сторону, но вместо этого мысли всё равно возвращались к Райли, и чем сильнее я пытался отодвинуть её образ, тем устойчивее он оставался, будто закрепился в сознании без моего согласия.
Она держалась на обручении не так, как остальные — не идеально спокойно, не отрепетировано, а так, будто каждую секунду внутри неё что-то сопротивлялось происходящему, и это проявлялось не словами и не жестами, а мелочами, которые невозможно полностью скрыть: в паузах перед ответами, в дыхании, в том, как она смотрела, и именно это цепляло сильнее всего, потому что в ней не было искусственности даже тогда, когда она пыталась её создать.
Джианна уехала злой и раздражённой, и это не вызвало во мне ничего, кроме холодного отстранения, потому что там, где раньше могла быть реакция, сейчас оставалось только ровное понимание, что это больше не имеет значения, и даже её присутствие не оставляло никакого следа.
Сообщение о том, что она видела Райли в торговом центре, я перечитал дважды не потому, что это было важно, а потому что само совпадение выглядело слишком точным, и на секунду внутри появилось короткое напряжение не тревожное, а скорее внимательное, потому что всё начинало складываться в цепочку, которую пока нельзя было до конца объяснить.
Мы ехали дальше молча, и я почти не замечал, как город постепенно сменяется пустыми дорогами, пока отец рядом не отложил телефон и не повернулся ко мне с тем самым выражением лица, в котором всегда было слишком много контроля и слишком мало лишних эмоций.
— Аль-Мауду уже сообщили о союзе, — сказал он ровно, проводя рукой по лицу, будто сбрасывая усталость, и продолжил так же спокойно, как всегда говорит о вещах, которые давно решены, но всё ещё требуют действий, — он забрал часть, которая по праву принадлежит мне, и теперь я должен вернуть остальное.
Я слушал молча, потому что в таких разговорах не бывает места эмоциям, здесь есть только система, расчёт и последствия, и имя Аль-Мауд снова прозвучало не как имя человека, а как обозначение силы, с которой нельзя говорить напрямую.
Зейд.
То, что о нём было известно, всегда существовало в обрывках, в чужих словах, в информации, которая редко доходила до конца без последствий, и именно поэтому всё, что связано с ним, никогда не было просто вопросом бизнеса или территорий, а всегда чем-то более глубоким и опасным.
Мы доехали до новой виллы ближе к вечеру — большой, закрытой, слишком тихой для места, в котором теперь должно было решаться слишком многое.
Пока заносили вещи, я поднялся с отцом и Лео в одну из комнат, где уже стояла мебель и всё выглядело так, будто здесь не живут, а только планируют, обсуждают и закрывают вопросы, которые нельзя оставить незавершёнными.
Отец остановился у стола, провёл по нему рукой и заговорил снова, уже тише, но тяжелее:
— Зейд хотел забрать и эти территории, но союз временно связывает ему руки. Пока есть Митчелл — прямой угрозы нет, но это не значит, что можно расслабляться.
Лео стоял рядом хмурый, сосредоточенный, будто уже просчитывал варианты дальше слов.
Я выслушал до конца и задал единственный вопрос, который сейчас действительно имел смысл:
— Свадьбы не будет, значит?
Отец посмотрел на меня долго, так долго, будто решал не просто ответ, а его последствия, и только потом сказал тише обычного:
— Если они не начнут первыми — нет. Но если ситуация изменится… мы проведём её.
И в этот момент внутри появилось не раздражение и не протест, а спокойное понимание того, что даже то, что кажется личным решением, здесь никогда не принадлежит полностью тебе.
Я кивнул.
Но мысль уже ушла дальше — не к свадьбе, а к ней.
К Райли.
Потому что именно она во всём этом выглядела не как часть системы, а как что-то, что в неё случайно попало и теперь почему-то не выходит из неё без последствий, и от этого появлялось тихое, почти незаметное ощущение, что всё это может оказаться сложнее, чем должно быть.