Часть 5
Виктория медленно поднялась с холодного, пропитанного сыростью бетона крыши. Её движения были тягучими, почти ленивыми, но в каждом из них сквозила та самая хищная уверенность, которая так пугала и манила Адель. Ветер на высоте был резким, он бесцеремонно трепал полы её кожаного тренча и выбивал пряди из некогда идеального пучка, но Вика даже не поморщилась.
Она достала из кармана пачку вишневого «Мальборо». Щелчок зажигалки — крохотный всполох пламени в сумерках. Первый вдох. Терпкий, сладковатый дым заполнил легкие, принося временное, обманчивое спокойствие. Вика оперлась на ржавое ограждение и уставилась на горизонт.
Закат сегодня был беспощадным. Настоящий малиновый пожар, разлившийся над шпилями и крышами Питера, словно город истекал кровью. Этот цвет резал глаза, он был слишком живым, слишком ярким для того оцепенения, в которое Николаева пыталась себя загнать.
— Твою мать, — хрипло выдохнула она вместе с дымом.
Она пыталась думать о чем-то отвлеченном: о списках слов для подготовки к IELTS, о документах на визу, о том, как пахнет океанский бриз во Флориде. О чем угодно, лишь бы выгнать из головы образ, который успел прорасти там ядовитым сорняком всего за пару недель.
Маленькая кудрявая брюнетка. Аделька. Шайбакова.
Вика зажмурилась, но под веками тут же вспыхнули эти невозможные, разные глаза. Один — как темный шоколад, другой — как морской бриз. И эта её пафосная манера носить Ральф Лоран, и этот колючий, жадный взгляд, которым она пыталась пробить викторианскую броню.
«Нет, нет, нет», — как мантру повторяла про себя Николаева, сжимая фильтр сигареты зубами.
Шайбакова не должна была застрять в её голове. Она была всего лишь случайной помехой, переменной, которая не вписывалась в уравнение её будущего. У Вики были четкие цели, железные приоритеты. Она строила свой мир по кирпичику, отгораживаясь от этого серого города, от боли прошлого, от призраков, которые до сих пор шептали ей с того берега финского залива.
Вика знала: если она сейчас позволит себе сместить фокус, если хоть на секунду даст слабину и посмотрит на Адель не как на «забавную малую», а как на кого-то, кто имеет значение... это станет точкой невозврата. Когтистая лапа привязанности вцепится в горло, и все её планы полетят в бездну.
Это было опасно. Это было необратимо. Николаева понимала, что такая связь может либо сделать её жизнь невыносимо счастливой, вернув ей способность чувствовать, либо испортить всё до основания, оставив лишь пепел там, где раньше была мечта о Флориде.
Она не могла позволить какой-то девчонке с Петроградки стать её слабостью. Не могла позволить этим «подстёбам» и искренним, до боли открытым эмоциям Адель сломить её лед.
***
А в это время в своей квартире Адель продолжала тонуть. Музыка «Макулатуры» в наушниках больше не казалась просто фоном — она превратилась в липкий, вязкий бред. Строчки о бессмысленности бытия и потерянных людях впивались в кожу, как иголки.
Она чувствовала себя так, будто её выпотрошили. Слёзы высохли, оставив на щеках стягивающую маску отчаяния. Пустота в комнате давила на грудную клетку. Адель смотрела на свои руки и видела в них ошмётки своего самомнения.
«Я для неё — никто», — эта мысль пульсировала в висках в такт битам. — «Просто зайка. Просто эпизод. Пока она грезит о ком-то другом, кто остался там, в её идеальном прошлом».
Ревность была не просто эмоцией, она была физической болью, комом в желудке, тошнотой. Адель ненавидела эту «бывшую» из репостов, ненавидела это солнце Флориды, которое грело Вику больше, чем огонь, который Адель пыталась зажечь между ними.
Две девушки в одном огромном, равнодушном городе. Одна на холодном ветру, сжимающая в пальцах вишневую сигарету и пытающаяся не сорваться в пропасть чувств. Другая — в теплой постели, задыхающаяся от осознания собственной ничтожности перед чужим прошлым.
***
Вика сделала последнюю затяжку и щелчком отправила окурок вниз, в темноту двора-колодца. Малиновый закат потускнел, сменяясь грязным фиолетовым.
— Ты не сломаешь меня, малая, — прошептала Вика, чувствуя, как внутри всё равно всё дрожит от воспоминания о том, как Адель пахла в лифте.
***
Она не знала, что Адель в этот момент уже приняла решение. Если Вика не хочет впускать её в сердце по-хорошему, Шайбакова выжжет это сердце дотла, чтобы там не осталось места ни для кого другого. Даже если ей самой придется сгореть в этом пламени.
В дверь квартиры Шайбаковых постучали — негромко, но настойчиво. Адель вздрогнула, этот звук разрезал вязкую тишину комнаты, как скальпель. Родители, кажется, уже давно спали в другом крыле, и этот визит был максимально некстати.
Она с трудом оторвала голову от подушки, которая уже успела стать влажной и тяжелой от слез. Тело казалось свинцовым, каждое движение давалось с нечеловеческим усилием. Адель заставила себя встать и, пошатываясь, направилась к двери. В коридоре она щелкнула выключателем. Яркий, холодный свет ударил по глазам, заставляя их болезненно зажмуриться.
Она взглянула в зеркало в прихожей и едва не отшатнулась. На нее смотрело чужое, отекшее лицо. Веки опухли так, что глаза превратились в узкие щелочки, белки были красными от лопнувших сосудов. Вид был жалкий. Не Шайбакова — тень.
Посмотрев в глазок, она увидела Вадима. Тот стоял, привалившись плечом к косяку. Она открыла замок.
Вадим вошел, обдав ее запахом дорогого парфюма и коньячного перегара. Он был пьян, но взгляд оставался на удивление фокусированным. Он медленно обвел взглядом ее лицо, и в его глазах промелькнуло что-то среднее между сочувствием и испугом. Он молча кивнул, прошел в ванную, тщательно вымыл руки и, не дожидаясь приглашения, направился на кухню.
Адель шла следом, вечно потирая глаза кулаками, будто пытаясь стереть этот день, эту боль, это ощущение собственной ненужности. Глаза щипало, они почти не открывались, слипаясь от соли и усталости.
Они сели друг напротив друга. На кухне горела лишь одна лампа над столом, создавая интимный, почти исповедальный полумрак. Вадим, несмотря на хмель, понимал: сейчас хрупкий момент. Один неверный звук — и Адель взорвется или окончательно уйдет в себя.
— Бля, Шайбакова... — он выдохнул это почти шепотом, глядя на ее дрожащие руки. — Ну ты совсем расклеилась...
Он не успел договорить. Адель вскинула голову, и в ее красных глазах на мгновение вспыхнул тот самый прежний, яростный огонь, перемешанный с невыносимой горечью.
— Ну да, давай! — зло, надрывно перебила она его. — Расскажи мне еще, что я знаю её всего пару недель. Расскажи, что таких, как она, у меня будет миллион. Скажи, что я молодая, красивая, и это просто блажь! Ну?!
Слова вылетали из нее, как пули. Она задыхалась от собственной ярости, направленной на саму себя за эту слабость.
— Тише, тише, — Вадим поднял ладони, примирительно качнув головой. Его голос звучал глухо и серьезно. — Успокойся. Вдох — выдох. Я не со зла, Адель. Я не собираюсь читать тебе нотации из пабликов для подростков.
Он подался вперед, положив свои тяжелые ладони на стол.
— Просто... тебя такой видеть непривычно. Ты всегда была танком. Сносила всё на своем пути. А сейчас ты выглядишь так, будто этот танк встретил бетонную стену, которая даже не заметила удара.
Адель всхлипнула, и этот звук, такой честный и беззащитный, разрезал её пафосный образ окончательно. Она закрыла лицо руками, прячась от его взгляда.
— Она не стена, Вадим, — проглушила она в ладони. — Она... она просто живет в другом мире. Там, где меня нет. Где есть какие-то призраки из прошлого, какая-то Флорида, какие-то идеальные девушки из репостов. А я здесь. Просто «зайка» для опытов. Просто «малая», которой можно поправить артикли и погладить по носу.
Вадим молчал, давая ей выговориться. Он понимал, что сейчас она выплескивает не просто обиду на Николаеву, а крушение всего своего мироздания, где она всегда была главной героиней.
— Я не хочу быть одной из тысячи, понимаешь? — Адель подняла на него лицо, и по щекам снова поползли влажные дорожки. — Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, как она смотрит на те свои закаты. Чтобы я была её «точкой невозврата». А я... я просто проигрываю человеку, которого даже не знаю.
Вадим вздохнул, его пьяная голова соображала туго, но сердце колотилось в такт её боли.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Шайбакова? — он потянулся к её руке, слегка сжав пальцы. — Ты пытаешься её завоевать как трофей. А Николаева — она не трофей. Она — разбитая ваза, которую склеили очень прочным, очень холодным клеем. И чтобы её разобрать, тебе не танк нужен. Тебе нужно стать для неё тем самым «прошлым», которое она захочет забрать в свое «будущее». Но ты сейчас сама себя уничтожаешь раньше времени.
Адель замерла, впитывая его слова. Жестоко. Подробно. Прямо в цель. Она чувствовала, как под ребрами, там, где поселилась Николаева, начинает ныть еще сильнее. Но в этой боли начало зарождаться что-то новое. Холодная, трезвая решимость.
— Я не уничтожаю себя, — прошептала она, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я просто... провожу переучет ресурсов.
Она посмотрела на Вадима, и в её опухших глазах снова заблестел тот самый опасный азарт, который всегда предвещал бурю.
— Если она хочет играть в прошлое — пусть играет. Но настоящее принадлежит мне. И я сделаю так, что её Флорида покажется ей ледяным адом по сравнению с тем, что я ей устрою здесь.
Вадим лишь сочувственно покачал головой. Он знал: когда Адель Шайбакова переходит от слез к планированию, в этом городе становится слишком тесно для двоих. Особенно для такой, как Виктория Николаева.
— Может, тогда и выпьем за то, что я тебе помог и тебе полегчало? — Вадим махнул рукой в сторону холодильника. — Такое повод ведь.
— Вадим, ты и там нахрюканный, — Адель махнула рукой, чувствуя, как злость потихоньку отступает, оставляя место привычной иронии. Он умел её отвлечь, даже в самые чёрные моменты.
— Я в полной ясности ума! Как стекло, почти! — гордо заявил Вадим, расправляя плечи.
— Ага... почти, — протянула Адель, поднимаясь со стула. Она пошла к винному шкафу, её движения были всё ещё немного неуклюжими.
Через минуту она вернулась с бутылкой дорогого красного вина, которое родители обычно приберегали для особых случаев, и двумя бокалами. Вадим вытаращил глаза.
— Ну Адель! Это по-бабски. Вино — это ваше, бабское. Николаеву будешь спаивать своим вином выдержанным дорогущим. — Он взял бутылку, вертя её в руках и внимательно изучая этикетку. — Ого, это ж из подвалов папиных, он ж тебе по голове даст за это!
— Рот прикрой, дорогой мой, — Адель выхватила бутылку и ловко разлила вино в бокалы. — И давай без глупых комментариев. Ещё у меня есть спирт. Медицинский. Это точно не по-бабски. Или вода святая. Выбирай, чего испить хочешь?
Вадим закатил глаза, но его губы уже расплылись в широкой улыбке. Он махнул рукой, показывая, что сдаётся. Адель поставила перед ним бокал, и они оба рассмеялись, этот смех был каким-то очищающим, выбивающим остатки напряжения.
Вино было терпким, глубоким, с нотами спелой вишни, и обжигало горло совсем иначе, чем слёзы. Адель чувствовала, как тёплая волна медленно разливается по телу, ослабляя хватку напряжения. Они сидели, болтая о какой-то ерунде, о дурацких похождениях Вадима, о предстоящих экзаменах, избегая темы, которая так сильно подорвала Адель. Вадим мастерски переключал её внимание, возвращая её к привычной, хоть и слегка затуманенной реальности.
В завершение вечера Вадим, хоть и пьяный, но удивительно рассудительный, как настоящий друг, уложил Адель спать. Он проследил, чтобы она выпила воды, укрыл её одеялом и даже убрал телефон подальше, чтобы она ещё и не подумала ничего сделать с собой или, что ещё хуже, написать Виктории в таком состоянии.
— Спи, Шайбакова, — пробормотал он, поправляя ей подушку. — Завтра будет новый день. И новая игра. А пока — дай себе отдохнуть.
Адель закрыла глаза, и на этот раз ей удалось уснуть. Но в глубине сознания, сквозь сон, она всё ещё чувствовала этот обжигающий шепот, эти янтарные глаза и эту невыносимую, но такую манящую идею: завтра всё начнётся заново. И на этот раз она будет играть по-крупному.
***
Утром Адель проснулась с тяжёлой головой, словно внутри неё гудел целый рой пчёл. Тело ныло, веки опухли и слиплись, оставляя ощущение песка в глазах. Первым делом она поплелась в ванную. Холодная вода, ледяная, почти обжигающая, била по лицу, смывая остатки сна и боли. Она долго плескала ею на себя, пока одутловатость чуть спала, а сознание не начало проясняться. В зеркале всё ещё отражалось лицо не совсем её, но уже и не той раздавленной девчонки, которую она видела вчера.
Вернувшись в комнату, Адель выключила на умной колонке свой любимый плейлист с "Земфирой". Больше никакого надрыва, никакого самокопания. Сейчас нужно было собраться. Она лениво, словно не своё тело, поплелась на кухню. И за ней в след, верный Каспер, её огромный, бежевый лабрадор, осторожно переставлял свои массивные лапы, чувствуя её настроение.
Она вошла на кухню, ожидая пустоты и тишины, но...
На кухне сидели родители. Оба. За столом. С чашками кофе и газетой. Спокойные. Читающие.
Стоп. Что? Родители?
Адель замерла на пороге, как вкопанная. Сон, который она так тяжело сбросила, теперь нахлынул обратно, грозя поглотить её. Она быстро проморгалась. Я что, сплю? Или сегодня какой-то праздник? Чей-то день рождения? День семьи, любви и верности? День матери? Отца? Все не то. Вчера был четверг. Сегодня пятница. Обычная пятница.
Так... Адель напряглась, пытаясь вспомнить, не пропустила ли она какое-то важное семейное событие, которое объяснило бы их присутствие. Но родители были абсолютно спокойны, словно так и должно быть. Отец, крупный мужчина с сединой на висках, перевернул страницу газеты. Мать, изящная и строгая, отпила из своей фарфоровой чашки. Никаких праздничных атрибутов. Никаких подарков. Никаких намёков на то, что это не обычное утро.
Это было... странно. Родители Адель, успешные и всегда занятые люди, крайне редко завтракали вместе. Обычно отец уезжал по делам еще до рассвета, а мать, если не была в командировке, выпивала свой кофе в полном одиночестве, готовясь к работе. Их синхронное присутствие было событием, достойным заголовков.
Адель почувствовала, как её опухшее лицо медленно покрывается румянцем. Она всё ещё помнила Вадима, вино, их разговоры. «Надеюсь, он ничего им не сказал. Надеюсь, они ничего не заметили.» Она стояла там, на пороге кухни, не зная, как реагировать на эту неожиданную семейную идиллию, которая казалась такой чужой и несвоевременной.
— Доброе утро, — выдавила она из себя, пытаясь придать голосу максимально нейтральный оттенок. Каспер, воспользовавшись моментом, проскользнул мимо неё и уткнулся влажным носом в ногу отца, требуя внимания.
Родители подняли головы, и их взгляды, полные привычной родительской любви и чуть скрытого удивления (видимо, из-за её внешнего вида), заставили Адель ещё сильнее напрячься.
— Адель, солнышко, доброе утро, — голос отца, обычно глубокий и властный на деловых встречах, сейчас звучал удивительно мягко. В нем не было и капли упрека за ее помятый вид, только искренняя, обволакивающая теплота.
Адель застыла, держась за край столешницы. Каспер уже вовсю подставлял голову под тяжелую ладонь отца, довольно жмурясь.
— Доченька, доброе утро. Ты не пугайся, что мы тут вдвоем сидим, — мама отставила чашку и внимательно, по-женски чутко посмотрела на Адель. — Все хорошо. Просто мы вчера вечером поговорили и поняли, что как-то слишком много стрессуем. Дела, проекты, эти вечные гонки за результатами... Мы совсем забыли, как это — просто быть семьей. Елена Валентиновна — ну, наш психолог, ты помнишь — посоветовала нам провести день всей семьей. Как раньше. Без телефонов, без рабочих звонков. Только мы.
А, ну конечно. Психолог.
Адель едва подавила тяжелый вздох. Семья Шайбаковых была образцово-показательной в вопросах ментального здоровья: если возникала трещина в общении, они не кричали, а записывались на сессию. В их доме психолог был кем-то вроде невидимого члена семьи, который раз в месяц выносил вердикт их отношениям. Сама Адель обычно мастерски избегала этих «душевных излияний», предпочитая справляться со своими демонами в одиночку. Она посещала Елену Валентиновну только тогда, когда внутри всё выгорало дотла и нужно было просто, чтобы кто-то профессионально послушал её молчание.
И вот сейчас, когда её мир был разбит на тысячи острых осколков из-за янтарных глаз Николаевой, когда она всю ночь тонула в «Макулатуре» и собственных слезах, родители решили устроить «день семейного тепла».
Это было иронично до боли.
— День всей семьей? — переспросила Адель, чувствуя, как голос всё еще немного подводит её, отдавая хрипотой. — И какие планы?
Она прошла к кофемашине, стараясь не поворачиваться к ним лицом. Солнечный свет, заливавший кухню, казался ей сейчас слишком ярким, почти агрессивным. Он безжалостно подсвечивал её опухшие веки и ту пустоту, которая образовалась внутри после вчерашнего «разбития розовых очков».
— Мы подумали, что можем поехать за город, — отец поднялся, подошел к ней и тяжело, но нежно положил руку на плечо. — Снимем катер, походим по заливу, пообедаем в том ресторане на берегу, который тебе нравится. Каспера возьмем с собой. Никакой спешки, Адель. Просто день тишины.
Тишины. Это было именно то, чего Адель боялась больше всего. В тишине голос Виктории становился громче. В тишине её «зайка» звучало отчетливее. В тишине перед глазами всплывали те самые репосты с красивыми девушками, которые были совсем не похожи на неё.
Но глядя на родителей, которые так искренне пытались «починить» их семью, Адель не нашла в себе сил отказаться. Возможно, это был её единственный шанс не сойти с ума сегодня. Своего рода детокс от одержимости.
— Хорошо, — она кивнула, глядя на струю кофе, стекающую в чашку. — Поедем. Мне только нужно... привести себя в порядок.
— Конечно, солнышко. Мы не торопимся, — мама улыбнулась ей — той самой теплой улыбкой, которую Адель так любила в детстве.
Адель поднялась в свою комнату, чувствуя, как внутри борется желание запереться и снова включить музыку и необходимость играть роль «хорошей дочери». Она взглянула на телефон. Никаких уведомлений. Пустота.
«Ну что ж, Николаева, — подумала она, смывая остатки вчерашней истерики с лица. — Посмотрим, смогу ли я прожить хотя бы один день, не пытаясь взломать твой мир. Семья, катер, залив. Попробуем».
Но где-то глубоко под ребрами всё равно ныло: а что, если именно в этот день Вика решит написать? Что, если она заметит отсутствие «зайки» в сети и... нет. Адель тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Она знала — Вика не напишет. У Вики в голове Флорида и тени прошлого. А у Адель сегодня — только залив и попытка собрать себя по кускам.
Адель быстро собралась. Натянув любимую, широкую футболку с выцветшим принтом, в которой она чувствовала себя собой, и мешковатые джинсы-багги. Новые New Balance, ещё пахнущие магазином, добавили нотку уличного шика. Сверху — дизайнерская джинсовая куртка, подарок на первое сентября. Она была похожа на косуху, но из плотного денима, вся расписанная причудливыми узорами, каждый из которых, казалось, отражал её саму — где-то бунтарски, где-то сдержанно-элегантнее.
Адель поправила пирсинг в губе, ощущая холодок металла, и вышла к родителям.
— Ты чего такая опухшая? — отец, оторвавшись от газеты, с беспокойством взглянул на её лицо.
— Да я... вчера уроки делала весь вечер, — соврала Адель, чувствуя, как лёгкий румянец заливает щёки. — Очень долго, мало спала. А вы меня со школы отпросили? А то проблемы ещё будут...
— Не переживай, доча, всё хорошо, — мама подошла и нежно приобняла её, зарывшись пальцами в кудрявые волосы. — Ты тоже очень много думаешь об учёбе, тебе больше нас надо отдыхать. Сейчас все расслабимся, и тебе сразу станет легче.
Объятие матери было тёплым, почти целительным. Этот привычный, безопасный мир, такой далёкий от янтарных глаз и вишнёвых сигарет, на мгновение принёс облегчение. Но знали бы они, как плохо было Адель вчера. Не из-за уроков. Хуже. Гораздо хуже.
Через полчаса все были готовы. Отец нацепил на Каспера крепкую шлейку, и они вышли к машине. Один из их «тигров» — огромный, комфортабельный минивэн Toyota Sienna — ждал у подъезда. Адель не могла вспомнить, когда в последний раз они так собирались все вместе. Это было очень давно.
Все удобно расположились. Родители, Каспер, занимавший пол заднего сиденья, и Адель на переднем, рядом с отцом.
Попросили Адель включить музыку, — большего всего отец, устраиваясь за рулем.
— У неё всегда самый свежий плейлист. — говорил он
Адель улыбнулась. Это был её шанс. Она включила любимые треки, но выбрала не те, что напоминали о Николаевой. Не грустные, не триггерящие. Макс Корж, GSPD, что-то нежное от Uma2rman, и даже «Тату», которые они с мамой слушали вместе с детства, ещё с тех времен, когда Адель была маленькой, а мама без ума от их голосов. Музыка, не вызывающая ассоциаций с той, другой жизнью, действительно помогла расслабиться.
Адель устроилась удобнее, наслаждаясь поездкой за город. Она любила этот вид кайфа — сидеть рядом с отцом, чувствуя ритм дороги, наблюдать, как мелькают за окном поля и редкие дома, и слушать музыку, которая не напоминала о несбывшихся надеждах.
День на базе отдыха пролетел как в тумане, но в тумане светлом и лечебном. Прохладный ветер с залива, бивший в лицо, когда катер рассекал свинцовые волны, будто выдувал из головы остатки ночного кошмара. Адель честно старалась. Она смеялась над тем, как Каспер пытался поймать пастью брызги, ела ванильное мороженое, которое быстро таяло и липло к пальцам, и чувствовала, как тяжелый узел в груди понемногу расслабляется.
Они зашли в свой любимый ресторан на берегу — уютное место с панорамными окнами и запахом жареной рыбы и сосновых дров. Пока ждали заказ, отец достал телефон и начал листать галерею, погружая их в воспоминания.
— Посмотрите, какую папку я нашел в облаке, — улыбнулся он. — Наша история в пикселях.
Они склонились над экраном.
Финляндия — заснеженные леса, маленькая Адель в огромном комбинезоне на даче у друзей. Нижний Новгород; суровые, но улыбчивые лица папиных партнеров в Сибири; яркое солнце Италии и ослепительная синева греческого моря. Каждое фото было как кусочек мозаики из той жизни, где всё было понятно и безопасно. Где Адель была просто любимой дочерью, а не «зайкой», запутавшейся в чувствах к холодной и недоступной девушке.
— О, Адель, глянь, какая ты тут счастливая! — воскликнул отец, увеличивая очередной снимок.
Адель взглянула на экран и почувствовала, как воздух застрял в легких. Внутренности скрутило так резко, будто катер на полной скорости врезался в скалу.
На фото была она — шестилетняя девчонка с двумя растрепанными хвостиками и испачканным шоколадом лицом. Она широко и беззубо улыбалась, зажмурившись от палящего солнца. А прямо за её спиной возвышался огромный, культовый щит с надписью: «Welcome to Florida».
Воу.
Вселенная будто издевалась над ней. Весь день она бежала от мыслей о Николаевой, строила баррикады из семейных разговоров и старых песен, но одна фотография снесла всё это в щепки.
«Флорида», — это слово обожгло сознание.
Виктория, чье сердце «уже жило где-то во Флориде под теплым солнцем». Виктория, которая грезила этим местом как раем на земле, как спасением от серого Питера и теней прошлого. И Адель — маленькая, счастливая Адель, которая уже была там. Которая дышала тем самым воздухом и щурилась от того самого солнца.
— Это же Диснейленд, помнишь? — мама нежно коснулась её плеча. — Мы тогда провели там целый месяц. Ты не хотела уезжать, плакала в аэропорту, говорила, что останешься там жить.
Адель не могла ответить. В горле встал комок. Она смотрела на надпись «Florida» и видела не пальмы и аттракционы, а янтарные глаза Виктории. В голове вспыхнули её слова из лифта, её пафосный шепот, её закрытость.
«Ты хочешь туда, Вика... — пронеслось в мыслях Адель. — Ты так хочешь туда, где я уже была. Где я оставила свою детскую улыбку».
Это было больше, чем совпадение. Это был какой-то фатальный, жестокий знак. Адель вдруг осознала: у неё есть то, о чем Николаева только мечтает. У неё есть этот опыт, эта причастность к её мечте.
— Адель? Ты чего застыла? — отец внимательно посмотрел на неё. — Солнце перегрело?
— Нет, — Адель с трудом выдавила улыбку, чувствуя, как руки начинают подрагивать. — Просто... вспомнила, как там было круто. Очень.
Она взяла в руки стакан с водой, чтобы скрыть дрожь. Ей хотелось кричать. Ей хотелось немедленно отправить это фото Виктории. Бросить его ей в лицо, как вызов, как доказательство того, что они связаны крепче, чем Вика может себе представить. Что Адель — это не просто эпизод, а ключ к тому самому миру, который Николаева так отчаянно ищет.
«Твое сердце во Флориде, Николаева? — Адель прикусила губу, чувствуя, как под кожей снова разгорается тот самый яростный огонь. — Ну что ж. Теперь я знаю, как вернуть его обратно. Или как заставить тебя взять меня с собой».
Мирный семейный обед перестал быть мирным для Адель. Вся её боль, вся ревность к прошлому Виктории вдруг трансформировались в холодную, расчетливую силу. Она больше не чувствовала себя проигравшей. Она нашла слабое место в броне ледяной леди. И это место называлось Флорида.
— Мам, пап, — Адель подняла глаза, в которых зажегся недобрый, почти торжествующий блеск. — А у нас остались те видео из поездки? На дисках или в облаке? Хочу пересмотреть... освежить память.
Родители переглянулись, обрадованные её интересом. А Адель уже представляла, как эта «малая в Ральф Лоран» станет для Виктории Николаевой самым главным, самым желанным проводником в её собственную мечту. Козырь был на руках. И Адель собиралась разыграть его максимально жестоко.
***
Вечер, начавшийся с опухшего лица и разбитых надежд, завершился неожиданно чудесно. Адель сидела на диване, пересматривая старые видео с родителями. Перед её глазами мелькали знакомые, но давно забытые кадры: вот она, маленькая, катается на аттракционах в Диснейленде, её смех звенит на всю запись. Вот она, чуть постарше, гуляет по залитым солнцем улицам Флориды, что-то оживлённо бормочет на английском, который тогда казался ей чем-то волшебным. Это было погружение в прошлое, в ту безмятежную, счастливую Адель, которая ещё не знала о существовании Виктории Николаевой и её ледяных глаз.
Она даже забыла о своей одержимости, пока родители, с искренней радостью, вспоминали ту поездку. Её слушали, улыбались, делились своими воспоминаниями. И Адель, впервые за долгое время, почувствовала, как её семья стала единым целым. Не просто люди, живущие под одной крышей, а команда, которая прошла через многое и теперь, кажется, нашла дорогу друг к другу.
Когда она, наконец, легла в постель, тело казалось лёгким, а разум — спокойным. Последние кадры с её счастливой, детской улыбкой на фоне той самой таблички «Welcome to Florida» не вызывали боли, а лишь нежное, ностальгическое тепло. Адель уснула, как маленький ребёнок, сладко посапывая, и впервые за эту долгую, мучительную неделю ей снились не янтарные глаза, а солнечный свет и бескрайний океан.
***
Адель пришла к репетиторскому центру на пятнадцать минут раньше. Сегодня она не пряталась за спинами массивных мужиков в баре и не рыдала в подушку. На ней была та самая дизайнерская куртка-косуха, волосы были собраны в небрежный, но стильный пучок, а в глазах застыл холодный блеск решимости. Вчерашний день с родителями и те старые видео стали для неё своего рода броней.
Она тихо поднялась по лестнице и остановилась у двери кабинета Елизаветы. Дверь была приоткрыта на пару миллиметров — ровно настолько, чтобы звуки изнутри просачивались в пустой коридор. Адель замерла, прислонившись плечом к холодной стене и затаив дыхание. Сердце тут же предательски ухнуло вниз, когда она услышала этот низкий, чуть вибрирующий голос. Николаева.
В кабинете шел разбор монологов. Елизавета, судя по тону, была в полном восторге.
— Вика, я так люблю твои монологи, всегда что-то интересное, — донесся голос преподавательницы. — Maybe you have some other favorite places, here in Russia, and not only Florida? (Может, у тебя есть какие-то другие любимые места, здесь в России, а не только Флорида?)
Адель прикусила губу, впиваясь пальцами в ткань своей куртки. Она буквально видела, как Вика сейчас сидит — выпрямив спину, с этим своим пафосным и одновременно глубоким взглядом.
— Hmm, maybe... — пауза была долгой, тягучей, как вишневый сигаретный дым. — I like to walk on the roofs. (Я люблю гулять по крышам).
— Wow, interesting occupation, and dangerous! (Вау, интересное занятие, опасное!) — ахнула Елизавета.
За дверью Адель едва не вскрикнула. Крыши. Те самые видео из репостов, те самые закаты, та самая тоска по «кому-то из прошлого». Значит, она не просто смотрит на них в экране телефона, она там живет. Она ищет там спасения от этого города.
В груди у Адель закипело странное чувство — смесь жгучей ревности и торжества. Вика ищет свободу на серых питерских крышах, рискуя сорваться вниз, мечтая о далеком штате, где солнце никогда не гаснет. А у Адель в телефоне — видео, где она, шестилетняя, бегает по тем самым улицам. Где Флорида — это не недостижимая мечта, а её личное, осязаемое прошлое.
«Опасное занятие? — подумала Адель, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Ты даже не представляешь, Николаева, во что ты ввязалась».
Она представила, как сейчас Вика там, за дверью, пафосно поправляет волосы, не подозревая, что за порогом стоит «малая», которая уже владеет ключами от её рая. Адель больше не чувствовала себя «одной из тысячи». Она чувствовала себя единственной, кто может предложить Вике нечто большее, чем просто правильный английский.
Она не стала заходить. Она хотела дослушать. Хотела впитать этот голос, каждую интонацию, чтобы потом, когда они столкнутся в коридоре, её удар был максимально точным.
— Крыши... — прошептала Адель одними губами, глядя на свои начищенные кроссовки. — Посмотрим, как ты запоешь, когда я покажу тебе свой «Welcome to Florida».
Она стояла в тени коридора, хищно улыбаясь. Розовые очки разбились, но на их месте выросли окуляры ночного видения. Теперь она видела цель четко. И эта цель только что призналась в своей любви к высоте. Что ж, Адель была готова либо столкнуть её с этой крыши в свои объятия, либо взлететь вместе с ней.
***
Двери кабинета распахнулись, и тишину коридора взорвал шум голосов. Группа вывалилась наружу, но Адель видела только одну фигуру. Виктория буквально вылетела из дверного проема — стремительная, резкая, словно пыталась убежать от чего-то или кого-то.
На ней был простой обтягивающий черный топ, который подчеркивал каждую линию её тела, и узкие джинсы. Ничего лишнего, но на ней эта простота смотрелась вызывающе сексуально. Адель замерла, вжавшись в стену, и в этот момент Вика её почувствовала. Она не повернула головы сразу, но Адель увидела, как участилось её дыхание, как под тонкой тканью топа задвигались лопатки.
Николаева затормозила у того самого лифта. Она медленно обернулась. Их взгляды столкнулись, как два грозовых фронта. Взгляд Адель сегодня был ледяным, выверенным — ни капли той вчерашней нежности или боли. Она смотрела сквозь Вику, словно та была лишь досадным препятствием на пути. А взгляд Виктории... в нём не было прежнего пафоса. Она смотрела на Адель широко раскрытыми глазами, в которых плескалось что-то потерянное, почти детское, будто она упорно пыталась найти в лице Шайбаковой ту самую «зайку», но натыкалась на глухую стену.
Вика судорожно вдохнула, и Адель заметила, как у неё едва заметно дрогнули колени. Этот напор холода со стороны Адель подкашивал Николаеву, лишал её привычного контроля. Адель и сама тряслась — внутри всё ходило ходуном, органы словно плавились от этой близости, но снаружи она оставалась непоколебимой глыбой. Когда двери лифта с тихим звоном открылись, Адель просто отвела глаза, будто ей стало скучно, и, не проронив ни слова, прошла мимо застывшей Виктории в кабинет.
***
В кабинете всё ещё стоял густой, дурманящий шлейф духов Виктории — смесь дорогой кожи и вишневого табака. Адель села на то же место, где минуту назад сидела она, чувствуя кожей остаточное тепло стула. Это было почти физически больно — дышать её воздухом.
Занятие шло своим чередом, Елизавета Дмитриевна была в приподнятом настроении. Посреди урока она отложила учебник и, подперев подбородок рукой, спросила то же самое, что и у группы:
— So, Adele, let's talk about you. Do you have any special places in Saint-Petersburg that make you feel alive? (Итак, Адель, давай поговорим о тебе. У тебя есть особенные места в Петербурге, которые заставляют тебя чувствовать себя живой?)
Адель выпрямилась, стараясь выгнать из головы образ Вики у лифта.
— I actually have a few, — начала она, шлифуя каждое слово. — I love the Potseluev Bridge. There's something romantic and sad about it at the same time. Also, the Garden of Friendship when the sakura is in bloom. It feels like you're not in Russia anymore. And, of course, the Petrograd Side. Its architecture has its own, dark soul. (У меня на самом деле есть парочка. Я люблю Поцелуев мост. В нём есть что-то романтичное и грустное одновременно. Ещё Сад Дружбы, когда цветет сакура. Кажется, что ты больше не в России. И, конечно, Петроградка. У её архитектуры своя, темная душа.)
Елизавета удовлетворенно кивнула, но потом в её глазах промелькнула хитрая искра. Она наклонилась чуть ближе к Адель.
— By the way, speaking of Petrogradka... Victoria has a favorite roof there. It's somewhere on Petropavlovskaya Street. (Кстати, говоря о Петроградке... У Вики там есть любимая крыша. Где-то на Петропавловской улице.)
Адель замерла, её сердце пропустило удар.
— She says the view from there is better than any terrace in the city, — продолжала Елизавета. — You should check it out sometime with your friends. It's exactly the kind of adventure you youngsters like. (Она говорит, что вид оттуда лучше, чем с любой террасы в городе. Тебе стоит как-нибудь заглянуть туда с друзьями. Это как раз то самое развлечение, которое вы, молодежь, любите.)
Адель едва заметно кивнула, но внутри неё всё закричало. С друзьями? Нет. Елизавета не понимала, что только что вручила ей карту сокровищ.
Петропавловская улица. Любимая крыша. Место, где Николаева снимает свои пафосные маски и остается наедине с небом и своим прошлым.
Адель знала: это «развлечение» не для Вадима и их шумной компании. Это место для двоих. Для неё и для девушки с янтарными глазами, которая сегодня у лифта впервые выглядела по-настоящему беззащитной. Теперь Адель знала, где её искать. И знала, что на эту крышу она придет не за английским, а за тем, чтобы окончательно занять место в мыслях Виктории, вытеснив оттуда все призраки Флориды.