Часть 6
Этим вечером Адель не просто приводила себя в порядок — она собирала себя заново, собирала как произведение искусства, каждый штрих которого был тщательно продуман. Зеркало в её комнате стало холстом, на котором она рисовала новую себя, выжигая остатки позавчерашней слабости.
Она начала с лица. Руки привычно скользили по коже, слегка замазывая остатки отёков под глазами, пряча следы слёз. Затем тонкий кончик кисти подрисовал скулы, придавая им ещё более острую, хищную выразительность. Губы, слегка припухшие после позавчерашних укусов, были покрыты нейтральным блеском, который лишь подчеркивал их естественную чувственность.
Самым тщательным образом Адель занялась волосами. Она сделала мокрую укладку, собирая свои непокорные кудри в идеальные, графичные волны. Это было её фирменное оружие: её волосы, обычно дикие и свободные, теперь лежали так, что придавали её образу невероятную изящность, но в то же время сохраняли ту самую, врожденную грубость и дерзость, которая всегда была её визитной карточкой. Это была прическа, которая кричала: "Я могу быть женственной, но не сентиментальной. Я могу быть красивой, но не сломленной".
В итоге Адель выглядела просто как модель с обложки лучшего модного журнала или с показа ведущего модного дома. В каждом изгибе её тела, в каждом взгляде её теперь уже не опухших, но сияющих глаз, чувствовалась сталь и уверенность.
Для образа она выбрала майку, обнажающую изящные ключицы — ещё одна точка притяжения, подчёркивающая её хрупкость и силу одновременно. Серые джинсы сидели идеально, обтягивая бедра и подчеркивая длину ног. А сверху — её любимый черный бомбер. Но не просто бомбер, а её личное произведение искусства, её заявление миру. Он был расписан ею самой: абстрактные граффити, острые надписи, небольшие, но броские рисунки, каждый из которых приманивал взгляд, заставляя рассматривать, вчитываться, разгадывать. Бомбер кричал о её внутренней свободе, о её бунтарстве, о её таланте. Он был таким же, как Адель — многогранным, дерзким и чертовски притягательным.
Адель подошла к зеркалу в полный рост, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Перед ней стояла не жертва, не проигравшая. Перед ней стояла воительница, готовая к битве. Её взгляд был холоден и расчётлив, но в глубине глаз горел тот самый неистовый азарт.
«Петроградская, — подумала она, поправляя воротник бомбера. — Крыши».
Это была её сцена. Её правила. Сегодня она придет туда, куда Виктория сбегает от мира. И на этот раз Адель покажет ей не просто правильные артикли. Она покажет ей Адель Шайбакову. Ту, которая никогда не проигрывает. Ту, которая заставит Викторию забыть обо всех Флоридах и всех призраках прошлого. Ту, которая заставит её сердце биться только в такт её собственному.
Напоследок Адель решила позвонить Вадиму. Ей нужен был этот финальный штрих, этот взгляд со стороны от человека, который знал толк в стиле, в женщинах и, самое главное, в самой Адель. Вадим никогда не врал — если образ был «тухлым», он говорил об этом в лоб. Но сегодня... сегодня всё было по-другому.
Она нажала на видеовызов, установив телефон перед зеркалом. Когда Вадим принял звонок, он замолчал на несколько секунд, просто разглядывая изображение.
— Ахуеть, Шайбакова... — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли привычного стеба. — Я скоро реально сделаю трансгендерный переход, просто чтобы иметь хоть один шанс выглядеть так же. Куда ты такая ахуенная собралась? Тебя же заберут в полицию за нарушение общественного порядка, ты слишком слепишь.
Вадим не кривил душой. В его глазах, даже через экран, было видно искреннее восхищение. Он медленно рассматривал её мокрую укладку, то, как идеально очерченные кудри обрамляли её лицо, делая взгляд ещё более глубоким и опасным.
— Да ладно тебе, Вадим, — Адель рассмеялась, и этот смех прозвучал чисто, без вчерашней хрипоты. — Ну как тебе в целом?
Она отступила на шаг и изящно покрутилась перед камерой, демонстрируя и облегающую майку, подчеркивающую ключицы, и свои кастомные рисунки на бомбере. Граффити на черной ткани в свете ламп казались живыми, пульсирующими.
— Не, малая, ты просто прелесть, — Вадим серьезно качнул седеющей головой. — Это не просто стиль, это... это вызов. На месте Николаевой я бы уже упал в колени и умолял быть моей. Ты в этом прикиде выглядишь как человек, который пришел забрать своё, и заберет, даже если придется сжечь город. Ты узнала, где она живет?
— Узнала её крышу, — коротко бросила Адель, поправляя воротник.
— ВОУУУ! ПОДРУГА, А ПОДРОБНЕЕ?! — Вадим чуть не выронил телефон от возбуждения. — Ты серьезно? Ты идешь в её логово? На её территорию?
— Потом, Вадим, потом, — Адель мягко, но решительно пресекла его расспросы. — Я сейчас настраиваюсь на другой лад. Мне нужно это... состояние холодной головы.
— Понял, понял, — Вадим мгновенно посерьезнел, оценив её тон. — Удачи, кент. Сделай её так, как умеешь только ты. Чтобы у неё в голове вместо английских глаголов только твоё имя осталось.
Адель сбросила звонок. В комнате воцарилась тишина. Она еще раз взглянула на себя — мокрая укладка, хищные скулы, расписанный бомбер. Она выглядела как дорогой яд: красиво, притягательно, но смертельно опасно.
Она подхватила ключи и вышла из квартиры. Каспер проводил её коротким «гав», словно тоже желая удачи.
Вечерний Питер встретил её прохладой Петроградки. Адель шла по направлению к Петропавловской улице, и каждый её шаг по брусчатке отдавался в ушах как тиканье часов. Она чувствовала адреналин, который тонкими иглами покалывал кончики пальцев. Она шла не на свидание и не на разговор. Она шла на территорию противника, чтобы переписать правила игры.
«Крыши, значит? — думала она, вглядываясь в темные силуэты домов. — Ну что ж, Вика. Пришло время посмотреть, кто из нас выше».
Адель чувствовала, как внутри неё просыпается та самая «глыба», о которой говорил Вадим. Непробиваемая, уверенная, ослепительная. Сегодня она не будет плакать. Сегодня она будет диктовать условия. И никакая Флорида, никакие призраки прошлого не спасут Викторию Николаеву от того, что Адель приготовила для неё на этой высоте.
***
Перед входом в тот самый подъезд на Петропавловской улице, который Елизавета Дмитриевна так невзначай обронила, Адель остановилась. Вздохнула. Холодный вечерний воздух Питера ворвался в лёгкие, отрезвляя и придавая сил. Она поймала своё отражение в тёмном стекле двери — фигура в расписанном бомбере, мокрая укладка, хищные скулы. В глазах горел огонь.
Она невольно потянулась к телефону, чтобы ещё раз взглянуть на вчерашний пост в своём Телеграм-канале. Тот самый. Детские фото и видео из Флориды, бережно отобранные, смонтированные, выложенные. И подпись. Одно-единственное слово, выстреливающее точно в цель: Childhood. Детство.
Отлично. Идеально. Это был её вызов, её тихая, но оглушительная декларация. Её козырь, брошенный на стол задолго до того, как они встретятся.
Адель тяжело выдохнула, словно сбрасывая с плеч последние сомнения, и направилась вперёд, навстречу тому самому моменту. Подъезд был на удивление ухоженным и красивым. Ни граффити, ни мусора, ни облупившейся краски. Свежая штукатурка, кованые элементы, аккуратные цветы в горшках на подоконниках. Место явно не пользовалось спросом у случайных прохожих и не было "проходным двором". Это было тихое, респектабельное, почти заброшенное в своей изысканности место. Место, которое идеально подходило для Виктории Николаевой — для её закрытости, её пафоса, её тайной жизни на высоте.
Каждая ступенька, по которой поднималась Адель, казалась ступенькой к новому витку их игры. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, как адреналин разливается по венам. Отступать было некуда. Да и не хотелось.
«Ты любишь крыши, Вика? — пронеслось в голове Адель. — Ты любишь высоту. Что ж, тогда приготовься к падению. Или к взлёту. Со мной».
Она была готова. Готова к бою, к разговору, к молчанию. Готова ко всему, что приготовит ей эта ночь на крыше.
Адель толкнула тяжелую чердачную дверь. Металл отозвался протяжным, надрывным скрипом, который, казалось, прорезал саму тишину вечера. Она вышла на открытое пространство, и дыхание перехватило.
Перед ней развернулся тот самый закат. Тот самый «малиновый пожар», который она видела в репостах Николаевой. Небо над Питером истекало густым, тяжелым пурпуром, подсвечивая края рваных облаков золотом. На секунду Адель замерла, оглушенная дежавю: она будто шагнула внутрь экрана своего телефона, прямо в чужую меланхолию.
Крыша казалась пустой. Только ветер свистел в телевизионных антеннах и под ногами неприятно шуршала старая крошка рубероида. Адель сделала несколько осторожных шагов вперед, и её взгляд зацепился за силуэт у самого края парапета.
Там, на фоне пылающего неба, стояла Виктория.
Она стояла вполоборота, и Адель замерла, пораженная тем, насколько вызывающе красивой может быть эта девушка, когда она не пытается казаться «идеальной ученицей». Черный обтягивающий топ, который Адель видела в лифте, в лучах заходящего солнца казался второй кожей. Тонкая ткань безжалостно подчеркивала каждый изгиб: от четко очерченных лопаток до глубокого, манящего прогиба в пояснице.
Николаева была воплощением опасной, ядовитой эстетики. Её талия, которую она перехватила одной рукой, казалась невозможно тонкой, почти хрупкой на фоне бездонного неба, но в этой хрупкости чувствовалась стальная сила. Узкие черные джинсы идеально облегали бедра, подчеркивая длинные, точеные ноги.
Виктория медленно поднесла сигарету к губам. В сумерках ярко вспыхнул оранжевый огонек «Мальборо», и до Адель донесся тонкий, дурманящий аромат вишни. Вика затянулась, запрокинув голову, и её профиль на фоне алого горизонта выглядел как лик античной богини, решившей спуститься в этот грязный город. Острая линия челюсти, высокая шея, на которой пульсировала жилка, и пряди волос, выбившиеся из пучка и теперь яростно бьющиеся на ветру.
Она выглядела как запретный плод. Как что-то, что нельзя трогать, но от чего невозможно отвести взгляд. В ней было столько пафоса, столько холодного, высокомерного изящества, что у Адель на мгновение снова подкосились ноги. Николаева не просто курила на крыше — она владела этим небом, этим закатом и этим моментом.
Солнце подсвечивало её кожу, делая её почти прозрачной, и в этом свете её янтарные глаза, должно быть, сейчас горели настоящим золотом. Она была настолько кинематографична в своем одиночестве и своей тоске по Флориде, что Адель почувствовала укол ревности к самому воздуху, который касался плеч Виктории.
Вика медленно выпустила струю дыма, которая тут же была подхвачена ветром, и, не оборачиваясь, произнесла своим низким, бархатным голосом, в котором сейчас не было ни капли удивления — только усталая, манящая хрипотца:
— Долго стоять собираешься, Шайбакова? Или ждешь, пока я прыгну, чтобы занять моё место в списке любимчиков Елизаветы?
Она медленно повернула голову. Закат отразился в её зрачках, превращая их в два пылающих омута. И в этом взгляде Адель прочитала всё: и ту самую «бывшую в голове», и Флориду, и ледяное одиночество, которое сейчас, при виде Адель, вдруг дало едва заметную, но глубокую трещину.
Виктория сорвалась. Её ледяная выдержка, которую она ковала годами, лопнула, как перетянутая струна. Она резко шагнула вперед и мертвой хваткой вцепилась в воротник расписанного бомбера Адель, рывком притягивая её к себе.
Между их лицами осталось не больше двадцати сантиметров. Адель оцепенела. Но это не был паралич страха — это был транс восторга. Так близко. Она чувствовала жар, исходящий от тела Вики, чувствовала аромат вишневого «Мальборо», перемешанный с каким-то горьким, дорогим парфюмом. Она жадно, почти вызывающе рассматривала лицо Николаевой: каждую ресничку, каждую пору на идеальной коже, эти зрачки, расширенные от ярости.
Адель медленно, не сводя взгляда с янтарных глаз, провела языком по нижней губе, ощущая холод металла своего пирсинга. Это было движение хищницы, которая уже знает, что добыча в ловушке.
— Что тебе надо, Адель?! — почти проорала Вика ей в лицо, и её голос сорвался на хрип. — Кто тебя просил сюда соваться?! Кто дал тебе право?!
Но в этот момент крик затих. Вика замерла, её пальцы на воротнике бомбера дрогнули. Она впервые видела Адель настолько близко. Впервые она смотрела прямо в эти два разных глаза — один глубокий карий, как ночной залив, другой пронзительно голубой, как лед Флориды. Дыхание Виктории замедлилось, стало прерывистым. Её взгляд начал лихорадочно бегать по лицу Адель, перескакивая с одного глаза на другой, задерживаясь на пафосной, торжествующей улыбке и на блестящем пирсинге.
Николаевой стало страшно. Не Адель — а того, что эта девчонка делает с её миром. Она резко разжала пальцы, отталкивая Адель от себя, словно та была раскаленным углем.
Адель, не ожидавшая такого резкого движения, не удержалась на ногах. Её кроссовки скользнули по крошке рубероида, и она с глухим звуком упала на колени, больно ударившись о жесткую поверхность.
Виктория же, охваченная паникой, отскочила назад. Один шаг. Второй. Её спина была обращена к краю.
— Николаева, стой! — закричала Адель, мгновенно забыв о боли в коленях.
Мир вокруг замедлился. Адель увидела, как каблук Вики замер всего в паре сантиметров от обрыва. Сзади — пустота, сорок метров высоты и равнодушный питерский асфальт. Вика стояла спиной к пропасти, её грудь бурно вздымалась, а лицо было белым, как мел.
— Тихо... не двигайся, — прошептала Адель, поднимаясь. Её сердце колотилось в горле, заглушая шум ветра.
Вика, кажется, только сейчас осознала, где находится. Она посмотрела на Адель, и в её янтарных глазах отразился первобытный ужас. Она качнулась — всего на миллиметр назад.
Адель не раздумывала. Она подскочила вперед в одном рывке, сокращая расстояние. Её рука метнулась вперед, пальцы намертво впились в тонкое запястье Вики. Одним резким, сильным движением Адель дернула её на себя, подальше от края.
Виктория по инерции влетела прямо в объятия Адель. Шайбакова крепко обхватила её за талию, прижимая к себе, чувствуя, как Николаеву бьет крупная дрожь. Они обе тяжело дышали, стоя посреди крыши под гаснущим малиновым небом.
— Попалась, — тихо выдохнула Адель прямо в ухо Вике, не выпуская её из рук. — Больше не прыгай. Ты мне нужна живой.
Виктория тяжело, со свистом выдохнула, и её тело, до этого натянутое как тетива, внезапно обмякло. Весь её пафос, вся броня из английских глаголов и холодного безразличия осыпались пеплом под ноги. Она не знала, как вести себя в объятиях этой новой, незнакомой, но такой пугающе заботливой и — что скрывать — желанной Адель.
Вика медленно, почти неуверенно, положила руки на плечи Шайбаковой. Её пальцы впились в ткань расписанного бомбера, и она прижалась ближе, пряча лицо в изгибе шеи Адель. Шайбакова почувствовала, как по телу прошла электрическая искра. Она позволила своим рукам по-хозяйски расположиться на узкой талии Вики. Большие пальцы начали медленно, изучающе поглаживать бедра через тонкую ткань джинсов, запоминая каждый сантиметр, каждую линию этой идеальной фигуры.
Но эта близость была слишком сильной для Николаевой. Она вдруг вздрогнула и резко отскочила, словно опомнившись. На её щеках проступил лихорадочный румянец — то ли от пережитого страха высоты, то ли от жгучего стыда за собственную слабость.
— Я... я не... — начала было Вика, но осеклась, когда её взгляд упал на ладони Адель.
Она увидела кровь. Темную, густую кровь, которая проступила на содранных ладонях Шайбаковой после падения на жесткий рубероид. Зрелище этих израненных рук, которые только что спасли ей жизнь, заставило Вику окончательно растеряться.
— Боже, Шайбакова... ты прости за это, — голос Вики дрогнул, в нем прорезались нотки настоящей, непритворной вины. — Я тут живу совсем рядом. Буквально в соседнем доме. Может... пройдемся? Я обработаю. У меня есть всё необходимое.
Адель замерла. Она терпеть не могла ходить по гостям, её раздражали чужие квартиры, чужие запахи и необходимость соблюдать приличия. Но приглашение от неё... В логово самой Виктории Николаевой. Туда, куда, возможно, не ступала нога ни одного из тех «друзей» или «бывших».
— Ну, если зовешь, пошли, — Адель постаралась, чтобы её голос звучал максимально непринужденно, хотя сердце в груди выбивало сумасшедший ритм. — Но это ничего страшного, правда. Заживет как на собаке.
Они начали спускаться. В темном, пахнущем старым деревом и пылью подъезде скрип их шагов казался оглушительным. Вика шла чуть впереди, и Адель не могла оторвать взгляда от её спины, от того, как плавно двигались её плечи.
В голове Адель, как зацикленная пленка, прокручивался момент их близости на крыше. Она всё ещё чувствовала на своих ладонях — даже сквозь жжение ран — тепло её талии. Она помнила, как Вика пахла там, наверху: холодным ветром, вишневым дымом и чем-то неуловимо сладким, похожим на ваниль.
Этот момент, когда Вика сдалась, когда она сама положила руки ей на плечи — это было ценнее любой победы в словесной дуэли. Это была трещина в монолите. И Адель собиралась превратить эту трещину в пропасть, в которую Николаева упадет окончательно — но уже не на асфальт, а в её, Адель, руки.
«Ты сама меня пригласила, Вика, — думала Адель, глядя на затылок девушки. — Ты сама открыла эту дверь. Теперь не жалуйся, если я останусь в твоей жизни навсегда».
Они вышли на улицу. Воздух стал свежее, но напряжение между ними только нарастало, становясь почти осязаемым, тяжелым и тягучим, как мед. Каждый случайный зацеп рукавами при ходьбе заставлял Адель вздрагивать. Она шла навстречу неизвестности, и эта неизвестность пугала её меньше, чем возможность того, что этот вечер когда-нибудь закончится.
Они и вправду скоро зашли в подъезд. Обычный дом, без пафоса и вычурности. Никаких тебе элитных ЖК с охраной на входе или личных коттеджей с золотыми унитазами. Среднестатистический питерский дом, каких тысячи. И квартира Вики тоже оказалась такой же — без изысков, без двух этажей, как у Адель, без кучи крутых, популярных брендов, развешанных по стенам. Ничего примечательного.
Но здесь было одно, что было Адель совершенно чуждо. Нечто неуловимое, но такое явное. Семейное тепло.
Поначалу Адель не могла понять, что именно её настораживает в этой квартире. Атмосфера была... нормальной. Слишком нормальной. Но потом из кухни вышла женщина. Молодая, улыбающаяся, счастливая, с мокрой тарелкой в руках. Она поприветствовала Вику, нежно, с искренней теплотой в голосе, спросила, как её дела, и с любопытством обратила взор на Адель.
— А это кто у нас такая? — спросила она, и её взгляд скользнул по Адель с неподдельной доброжелательностью.
— Мама, это Адель. Адель, это моя мама, — Вика звучала немного неловко, но в её голосе проскользнула нотка чего-то... родного. — Адель поранила руки.
Мама Вики, заметив кровь на ладонях Адель, тут же отложила тарелку.
— Ой, девочка, иди сюда, сейчас мы тебя обработаем. Не бойся, всё пройдет, — её голос был успокаивающим, материнским.
Они взяли перекись водорода и чистую вату, и Вика провела Адель в свою комнату. Она была небольшой, но пропитанной уютом и неповторимым вайбом самой Виктории. На стенах висели картины с английскими цитатами, а тусклый свет подсветки создавал интимную, расслабляющую атмосферу. Повсюду — стопки учебников и книг на английском, аккуратно расставленные, словно свидетельство её страсти и целеустремленности.
— Присаживайся, — Вика показала на кровать, её голос стал мягче, чем когда-либо.
Адель села, чувствуя, как на ней фокусируется взгляд и матери Вики, и самой Николаевой. Ей было непривычно. Всегда она была той, кто приковывает взгляды, кто доминирует. А здесь... здесь она чувствовала себя гостем. И это было странно.
— Ну что, посмотрим на твои героические раны, — мама Вики, улыбаясь, приступила к обработке. — Ты, я вижу, не из робкого десятка.
Адель чувствовала, как её щеки заливает румянец. Эти простые, ненавязчивые слова, эта забота, исходившая от матери Вики, — всё это было так ново и так... желанно. Она украдкой посмотрела на Вику. Та стояла рядом, наблюдая за происходящим с непонятным выражением лица. В её глазах читалась смесь любопытства, лёгкого смущения и чего-то ещё, чего Адель пока не могла расшифровать.
— Спасибо, — тихо проговорила Адель, глядя на свои обрабатываемые руки. — Мне очень приятно.
«Семейное тепло», — снова подумала она. — «Вот что здесь есть. То, чего мне не хватает».
Её собственные родители были прекрасными людьми, успешными, заботливыми, но их мир был миром достижений, амбиций и строгой дисциплины. У них редко бывало время на вот такое вот простое, ничем не обусловленное проявление любви. А у Вики... у Вики была мама, которая с улыбкой обрабатывала раны её «спасительнице» и спрашивала о её делах, будто это самое важное на свете.
Адель чувствовала укол зависти. Не к Виктории, нет. А к этой атмосфере, к этой простоте, к этой открытой любви. Это было то, чего она так жаждала, но никогда не могла получить. И глядя на Вику, которая, хоть и сдержанно, но позволяла своей матери заботиться о себе, Адель вдруг поняла, что она хочет не просто заполучить Викторию. Она хочет заполучить кусочек этого тепла. Возможно, даже больше, чем саму Викторию.
Вскоре мама Вики вышла, оставив их наедине. В воздухе повисла неловкость. Но это была не та давящая, тягучая неловкость, которая заставляла кровь стыть в жилах. Это была приятная, почти волнующая неловкость, полная недосказанности и предвкушения.
Адель сидела на краю кровати, аккуратно перевязанная, и смотрела на Вику. Николаева стояла у окна, её силуэт на фоне уличных фонарей был таким же графичным и притягательным, как и на закате.
И вдруг Адель рассмеялась. Тихий, но заразительный смех, который вырвался сам собой, без всякого повода.
— Ты чего смеёшься? — Вика обернулась, в её глазах мелькнуло удивление, но потом, услышав смех Адель, её губы неуловимо изогнулись в улыбке.
— Да я вот думаю, — Адель не могла остановиться, её смех становился громче. — Что ты такая разная... и всё равно классная. То ты — Виктория, лучшая ученица, заставляющая Елизавету падать в обморок от восторга. То — Вика в клубе, в этом чёртовом кружевном топе, который сводит с ума. То — Николаева, которая зажимает меня в лифте, как последняя стерва. А то — доча, которая с мамой обрабатывает мне раны, как будто я её ребёнок.
Виктория улыбнулась. Широко, открыто, так, что Адель на секунду забыла, как дышать. Эта улыбка сбросила с её лица всю броню, всю холодность, оставив лишь искреннюю, юную девушку, которая, как и Адель, ещё не до конца разобралась в себе.
— Ты такая... — начала Вика, но осеклась, не находя нужного слова.
— Я? — Адель не упустила момента. — Какая я?
Вика покачала головой, улыбка не сходила с её лица.
— Неважно. Просто... классная.
Адель поймала этот момент. Этот прорыв. Этот хрупкий мостик, который они построили за этот вечер. Она позволила своему взгляду скользнуть по комнате Вики, впитывая каждую деталь. Картины с цитатами на английском, которые, теперь казалось, были не просто пафосным украшением, а отражением её внутреннего мира. Тусклая подсветка, создающая интимную, тёплую атмосферу. Стопки книг, говорящие о её увлечениях, о её стремлениях.
— А ты много времени проводишь на крышах? — спросила Адель, её голос стал тише, более доверительным. Она увидела, как в глазах Вики мелькнуло что-то похожее на раздражение, но она быстро его спрятала.
— Иногда, — уклончиво ответила Вика. — Мне нравится наблюдать за городом. Он такой... разный.
— Как и ты, — тихо добавила Адель, и в её голосе прозвучала новая нотка, что-то более глубокое, чем просто любопытство. — Я тоже люблю смотреть на город. Только я предпочитаю смотреть на него снизу. Или с парапета. Но не с крыши.
Она подошла к столу, где лежала стопка книг. Взяла одну — потрепанный экземпляр "Великого Гэтсби".
— Твоя любимая? — спросила Адель, проводя пальцем по тиснёной обложке.
Вика кивнула.
— Есть что-то общее, — промурлыкала Адель, снова улыбаясь. — Ты любишь Флориду, я там была. Ты любишь крыши, а я люблю падать. Похоже, мы с тобой связаны по рукам и ногам. Или по кудрям и янтарным глазам.
Вика посмотрела на неё, и в её глазах мелькнул тот самый, узнаваемый вызов, смешанный с новой, неведомой Адель эмоцией.
— Только ты не упадешь, Шайбакова, — тихо сказала Вика. — Ты умеешь летать.
Адель почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Слова Вики были сказаны так просто, но в них звучала такая уверенность, что казалось, они уже видели их полёт. Или, может быть, падение.
— А ты? — спросила Адель, глядя прямо в её глаза. — Ты тоже умеешь летать? Или только смотреть на небо с крыши?
В воздухе повисла тишина, наполненная невысказанными словами и общим дыханием. Адель чувствовала, как между ними натягивается невидимая нить, крепкая, как сталь. И эта нить вела прямиком в сердце.
— Не знаю, умею ли я летать, — Вика тяжело выдохнула, и её голос вдруг стал удивительно тонким, уязвимым, почти детским. — Но я часто летала в своих мечтах. О Флориде. О счастье, о другом мире, как я уеду туда и буду счастлива, там, далеко, на другом континенте.
Она повернулась к Адель, и в её янтарных глазах отразилась такая глубокая тоска, что Шайбакова замерла.
— Я видела твои видео, — продолжила Вика, и её взгляд задержался на Адель. — Те, которые ты выставляла в Телеграме. С Диснейлендом, с улицами, с этим солнцем... Я бы тоже хотела так жить.
Эти слова прозвучали как исповедь. От самой Виктории Николаевой. От девушки, которая казалась неприступной глыбой.
— Разве ты не можешь быть счастлива сейчас? — Адель посмотрела на неё, и в её голосе прозвучала нотка той самой зависти, которую она испытывала несколько минут назад. — Почему же ты не видишь счастье вокруг? Кажется, его так много, а ты просто его игнорируешь. У тебя чудесная мама, так спокойно и уютно в доме, такие взаимоотношения, отличные данные к изучению языка. Ты могла бы добиться всего, чего захочешь, здесь, сейчас.
Адель не могла оторвать взгляд от Вики, от её хрупкой фигуры, от этой внезапной открытости. Ей было больно и одновременно удивительно слышать, как Николаева признаётся в своей тоске по той жизни, которую Адель считала само собой разумеющимся.
Вика, в свою очередь, посмотрела на Адель, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на непонимание.
— Я всегда мечтала жить типо как ты, — тихо сказала она. — Ездить по заграницам, носить миллион брендов и иметь кучу денег. Да, у меня хорошая семья, — она кивнула в сторону кухни, где мама Вики что-то негромко напевала. — Но... я мечтала о другом. О мире, который будет только моим. О свободе, которую здесь не найти.
Адель почувствовала, как между ними натянулась невидимая, но крепкая нить. Их мечты, казалось, были зеркальным отражением друг друга. Адель мечтала о тепле и простоте, о том, чтобы быть замеченной кем-то вроде Виктории, кто способен видеть за фасадом. А Вика... Вика мечтала о той блестящей, беззаботной жизни, которой, как ей казалось, жила Адель.
— Свобода... — прошептала Адель, её взгляд встретился со взглядом Вики. — А ты уверена, что там, за океаном, ты найдёшь эту свободу? Или просто поменяешь одни клетки на другие?
В воздухе повисла напряженная тишина. Две девушки, две разные судьбы, два мира, которые только что столкнулись на одной питерской крыше, а потом продолжили свой разговор в небольшой, уютной комнате. И обе они, так непохожие друг на друга, вдруг осознали, что они ищут одного и того же — счастья. Только пути к нему выбирали совершенно разные. И теперь, стоя здесь, в этой комнате, они обе почувствовали, что эти пути, возможно, пересекутся. И это было одновременно пугающе и невероятно притягательно.
— Может, и так, — Вика кивнула, но в её глазах не было твёрдой уверенности, лишь слабый отблеск надежды. — Но я надеюсь, что найду там деньги и богатую жизнь. Я всегда мечтала об этом, жить и ни в чём себе не отказывать. Чтобы не думать о завтрашнем дне, о счетах, о том, как...
Она запнулась, но Адель поняла. О том, как выйти из этой среднестатистической, но такой тёплой клетки.
— А я мечтала об этом тепле, Вик, — Адель смотрела на неё, и её голос был полон такой искренности, что Вика не могла отвести взгляд. — О том, чтобы просто быть. Не гнаться за чем-то, а чувствовать вот это... — она обвела рукой комнату, — ...это спокойствие, эту любовь.
И они прекрасно понимали. Что не переубедят друг друга. Да и не хотели переубеждать. Их мечты были полярны, но обе девушки видели в глазах собеседницы отражение собственной боли, собственного поиска. Они понимали, как тяжело было каждой из-за этих проблем, из-за этих несбывшихся желаний, которые, казалось, тянули их в разные стороны.
На эту тему девушки разговаривали долго, забыв о времени. Слова лились рекой, перемежаясь с долгими паузами, полными недосказанности и нового, хрупкого понимания. Они говорили о детстве, о мечтах, о том, чего им не хватает. Адель рассказывала о давлении «быть лучшей», о постоянных ожиданиях, о том, как пусто бывает в огромном доме, когда родители в разъездах. Вика делилась своими страхами, своей усталостью от повседневности, своей жаждой чего-то большего, чего-то, что выведет её из этого обыденного круга.
В какой-то момент, когда Адель закончила рассказывать о своих одиноких вечерах, Вика неожиданно легла рядом с ней на кровать. Просто легла, повернувшись к ней лицом, ища в её глазах ответы. Это было настолько спонтанно, настолько не-Вика, что Адель на секунду замерла, но потом расслабилась, чувствуя, как тёплое дыхание Виктории касается её щеки.
— Покажи ещё раз, — прошептала Вика, указывая на телефон Адель. — Твои видео.
Адель открыла галерею, и они вместе рассматривали те самые видео из Флориды. Маленькая, счастливая Адель на фоне таблички «Welcome to Florida». Смех на аттракционах. Солнечные улицы. Море.
И в этот момент они были счастливы. Искренне, глубоко, до боли. У одной, Адель, была Флорида и далёкая Америка, ожившая на экране телефона, но самое главное — это тепло. Это тепло от каждого случайного прикосновения Вики, когда их руки соприкасались, перелистывая видео. Тепло от её историй, которые Вика рассказывала о своих мечтах. Тепло от их переглядок, в которых теперь не было ни вызова, ни пафоса, только искреннее понимание. Тепло этого момента, которое, казалось, обволакивало их обоих.
А у другой, у Виктории, была эта тихая, но такая ценная близость. Осознание того, что кто-то понимает её тоску, кто-то разделяет её мечты, даже если они такие разные. И эта девушка, которая только что спасла её от падения с крыши, теперь предлагала ей мир, который казался ей недостижимым.
И это было очень ценно. Безумно. Ценнее любых брендов, ценнее любых крыш, ценнее любой Флориды. Это было начало чего-то нового, чего-то настоящего, чего они обе так отчаянно искали, но боялись признаться себе в этом. На этой маленькой кровати, в этой уютной комнате, две души нашли друг в друге нечто большее, чем просто случайное знакомство. Они нашли родство.
***
Позже пришлось расходиться. Было уже совсем поздно, улицы Питера опустели, а звезды лениво мерцали в чернильном небе. Адель до последнего оттягивала этот момент. Ещё секунда, ещё одно старое фото с улыбкой, ещё один разговор, ещё одна искренняя улыбка, которая срывалась с губ Виктории так легко и непринужденно. И вот Адель стоит на пороге, уходить не хочет. Вика тоже не хочет обрывать этот момент.
— Ну, я пошла, — промямлила Адель, и в её голосе сквозила такая откровенная горечь, что Вика не могла этого не заметить.
— Мам, я провожу Адель! — неожиданно для самой себя, громко произнесла Вика, обращаясь к кухне.
Адель расцвела. Её сердце подскочило, а в глазах зажегся тот самый яркий огонь, который Вадим называл «вызовом». Это было не просто "проводить", это было желание продлить этот волшебный вечер.
Они шли по улице, разговаривая. Голоса звучали тише, интимнее, растворяясь в прохладном воздухе Петроградки. Адель делилась небольшими, давно забытыми воспоминаниями о своей Америке: о запахе хлорки в аквапарке, о том, как однажды потерялась в супермаркете и как плакала от обиды, когда мороженое упало на асфальт. Вика, в свою очередь, напоминала ей о её ошибках из того самого письма, смеясь над её "incorrect usage of prepositions" и "awkward phrasing". Они шли медленно, растягивая каждое мгновение, каждый смех, каждое случайное прикосновение рукавов.
У дома Адель они остановились. Перед ними маячила тяжелая дверь, отделяющая их от мира, который теперь казался далёким и неважным. И они не знали, как прощаться. В глубине души обе хотели крепко обнять друг друга, нежно прижать, и оставить тот самый, обещающий поцелуй где-то в районе шеи — не только бронируя девушку, но и давая понять свои намерения, которые выходили далеко за рамки дружбы. Но обе боялись испортить этим идеальный вечер, нарушить эту хрупкую, только что созданную связь.
Вика сделала первый шаг. Она осторожно положила руки на талию Адель и крепко обняла её. Чуть сжала бедра, и по телу Адель прошла дрожь. Вика, кажется, стеснялась своих собственных действий, но в то же время с такой очевидной жадностью изучала изгибы её тела, впитывая ощущения. Адель позволила себе разместить руки на плечах Виктории, и её пальцы скользнули по тонкой ткани топа, нежно касаясь манящих ключиц.
Они стояли так долго, не решаясь отпустить друг друга. Дышали в унисон, чувствовали тепло чужих тел. Казалось, время остановилось, а мир вокруг исчез. Они успокоились лишь тогда, когда у Адель завибрировал телефон. Мама.
— Мама, — прошептала Адель, отстраняясь первой, но не выпуская Вику из объятий до конца. — Мне пора.
Вика тяжело вздохнула, её взгляд был полон невысказанных слов.
— Спасибо тебе, Аделька, — её голос звучал тише обычного, с какой-то новой нежностью. — За то, что спасла меня сегодня. И за этот вечер. Мне стало легче. И на душе теплее.
Она застеснялась, пряча взгляд, и уткнулась лицом в свои начищенные, почти блестящие берцы.
— И тебе, Вик, спасибо, — Адель подняла её подбородок, заставляя встретиться взглядом. В её глазах горел тёплый огонь. — Ты реально крута. И не только в английском.
Адель медленно развернулась и зашла в свой подъезд, не отрывая взгляда от Виктории. Та стояла на улице, освещенная тусклым фонарем, и выглядела как персонаж из фильма, который Адель хотела пересматривать вечно. Шайбакова долго смотрела вслед этой притягательной девушке, пока та не скрылась за поворотом.
Когда дверь подъезда захлопнулась, Адель прислонилась к ней, и на её лице расплылась дикая, торжествующая улыбка. Не та, что была в самом начале вечера, когда она лишь играла в хищницу. А эта была настоящей. Улыбкой той, кто не просто выиграл битву, а завоевал нечто гораздо большее. Она не просто проникла в мир Виктории. Она стала его частью. И это было безумно.