Часть 4
Последние ночи в просторной, но ставшей вдруг слишком тихой квартире Адель проходили в полудреме. Она часами могла рассматривать тени от веток на потолке, не в силах сомкнуть глаз. Стоило векам опуститься, как по коже пробегал фантомный холод, а затем обжигающее тепло — те самые прохладные пальцы Виктории, накручивающие шоколадную прядь, и её шепот, от которого сводило челюсть.
Николаева засела глубоко. Еще не в самом сердце — Адель была слишком гордой, чтобы так быстро сдать главный бастион, — но где-то совсем рядом, в районе ребер. Она чувствовала этот образ как инородное тело, которое мешало дышать полной грудью. Каждое воспоминание о том, как Вика коснулась кончика её носа, отзывалось новой волной мурашек. Это было унизительно и упоительно одновременно.
Адель перестала надевать наушники. Раньше музыка была её щитом от внешнего мира, но теперь любимые треки превратились в детонаторы. Стоило заиграть первым аккордам «Щенков» или тягучему биту ЛСП, как перед глазами вставал кожаный тренч, блеск кружевного топа и этот пафосный, но чертовски добрый взгляд янтарных глаз. Даже «Нервы» и Нойз теперь казались песнями, написанными специально про ту самую «V». Было невыносимо.
Тишина давила, но в этой тишине Адель нашла новый способ выживания.
Английский вдруг перестал быть скучной повинностью. Теперь каждое выполненное задание, каждый выученный сложный идиом или правильно поставленный артикль казались Адель патронами, которые она заряжает в обойму.
— «Зайка», значит? — шептала она, склонившись над учебником Мёрфи в три часа ночи. — «Потеряла пару артиклей»? Ну, смотри у меня, Николаева.
Ей до зуда в ладонях хотелось выиграть этот нелепый спор, который она сама себе придумала. Спор на право стоять вровень. На право не быть просто «смешной малой в Ральф Лоран». Адель вгрызалась в грамматику с маниакальным упорством, выискивая те самые «Renewable» и «Sustainable», шлифуя произношение до зеркального блеска.
Она представляла их следующую встречу. Представляла, как Вика снова ухмыльнется, а Адель ответит ей на таком безупречном языке, что у «идеальной Виктории» не останется аргументов, кроме как снова улыбнуться — той самой, настоящей улыбкой.
Шайбакова знала: она не просто учит язык. Она строит мост к человеку, который стал её главной загадкой. И каждый правильно поставленный артикль теперь приближал её к тому моменту, когда она сможет снова почувствовать это тепло под ребрами, но уже не во сне, а наяву.
Но было одно огромное «но», которое отравляло Адель всё триумфальное шествие по учебникам английского: она понятия не имела, когда эта встреча случится снова. И случится ли вообще.
Шайбакова начала вести себя как классический сталкер, хотя сама себе в этом ни за что бы не призналась. Она «случайно» оказывалась у дверей репетиторского центра за полчаса до занятий, делая вид, что увлечена чем-то в телефоне или медленно выпуская пар из электронной сигареты, опершись о холодную стену здания. Она задерживалась после уроков, до боли в глазах всматриваясь в каждого прохожего в черном пальто или берцах.
Но Виктории не было. Будто она растворилась в питерском тумане, как только двери лифта закрылись в тот вечер.
— Вот сучка, — шипела Адель, кусая губы, когда в очередной раз вместо высокого пучка и кожаного тренча видела в дверях центра какую-нибудь сутулую тетку или стайку шумных пятиклассников.
Ей казалось, что Николаева делает это специально. Что она просчитала Адель на десять ходов вперед и теперь просто издевалась, мастерски избегая любых точек соприкосновения. Это было невыносимо. Она привыкла, что весь мир вращается вокруг неё, а тут её просто... вычеркнули из расписания.
Но хуже всего было то, что эти дурацкие прозвища въелись в самую душу.
Адель заставляла называть себя по-разному. Ей пели дифирамбы, её называли «королевой», «богиней», «солнцем», «малышкой» — сотни приторных слов от десятков фанатиков. Но ни одно из них не имело такого веса, как это небрежное, брошенное почти на ходу «зайка».
В устах Николаевой, таких пафосных, таких циничных и таких... честных, это «зайка» звучало как высшая награда. В нем не было лести. В нем было какое-то странное, глубокое признание. Это было сказано не для того, чтобы затащить в постель или чего-то добиться. Это было сказано «от души» — той самой души, которую Вика так тщательно прятала под слоями кожи и мата.
Адель до дрожи хотелось услышать это снова. Ей хотелось, чтобы этот низкий голос снова завибрировал у её уха, чтобы прохладные пальцы коснулись её подбородка и чтобы эти янтарные глаза смотрели только на неё.
— Ну где же ты... — шептала Адель, стоя на Литейном и глядя на проезжающие машины.
Ей было плевать на гордость. Ей было плевать на то, как это выглядит со стороны. Она была готова проиграть все споры мира, лишь бы снова стать для этой противоречивой девушки той самой «зайкой», которой позволено исправлять её артикли.
***
В один из дней Адель, вконец измотанная бессонницей и собственными мыслями, просто проспала своё индивидуальное занятие. Она проснулась от звонка Елизаветы, чувствуя себя разбитой и злой на весь мир.
— Адель, ну что это такое? — голос репетитора в трубке звучал строго. — Мы не можем позволить себе пропускать, экзамены на носу.
— Извините, Елизавета Дмитриевна, — Адель потерла лицо ладонью, — я... я приболела немного. Слабость.
— Понятно, — вздохнула та. — Слушай, раз сегодня не вышло, давай сделаем так. Приходи завтра, в пятницу, к шестнадцати часам. У меня будет сидеть группа, та самая. Напишешь вместе с ними сложный тест по лексике, заодно послушаешь разбор. Ты же хотела конкуренции?
Адель замерла. Она даже дышать перестала на секунду, а в следующую — её сердце пустилось вскачь, выбивая ритм где-то в горле.
Пятница. Шестнадцать ноль-ноль. Та самая группа.
Там, где сидит «V». Где пахнет кожей, дождем и правильным английским.
— Да, — голос Адель стал неожиданно звонким, а сонливость испарилась, как туман под солнцем. — Да, я буду. Обязательно буду.
— Вот и отлично. Не опаздывай, Шайбакова.
Адель отбросила телефон на кровать и подошла к зеркалу. Её глаза, еще минуту назад сонные и потухшие, теперь горели тем самым неистовым, почти лихорадочным азартом. Весь мир снова обрел краски.
«Зайка придет, Николаева», — подумала она, кусая губы, чтобы не рассмеяться от переполнявшего её предвкушения. — «И на этот раз я не потеряю ни одного артикля».
Она уже знала, что наденет. Знала, как посмотрит. Знала, что завтра её личный «ад» ожидания закончится, и она снова окажется в радиусе действия этой убийственной ауры, от которой так сладко ныли ребра.
***
Адель ворвалась в репетиторский центр в пятницу за пятнадцать минут до начала, её сердце колотилось где-то в горле. Сонливость, раздражение — всё это испарилось, уступив место чистому, животному предвкушению. Она вошла в кабинет. Виктория уже была там, сидела у окна, как всегда, излучая спокойствие, граничащее с безразличием. На ней был строгий свитер в тон кожи тренча, а волосы собраны в тот же идеально тугой пучок. Никаких кружевных топов, никаких юбок выше колена – "идеальная ученица" для Елизаветы. Адель проглотила разочарование и одновременно восхищение этой двойственностью.
— Адель, пришла! Отлично. Присаживайся сюда, — Елизавета указала на свободный стул прямо через проход от Виктории. — Сегодня у нас тест по лексике. Сложный. Посмотрим, как твой новый энтузиазм скажется на результатах.
Адель бросила сумку на пол, достала ручку и села, краем глаза наблюдая за Викторией. Та даже не подняла головы, лишь едва заметно шевельнулась, словно почувствовав её присутствие.
Тест оказался действительно сложным. Адель вгрызалась в каждое задание, чувствуя, как мозг работает на пределе. Она вспоминала ночи без сна, часы, проведенные за словарями. Ей не хотелось просто пройти тест. Ей хотелось победить. Не Елизавету, не абстрактные баллы, а ту, что сидела рядом, бесшумно заполняя свой вариант.
Она дошла до задания, где нужно было вставить подходящий фразовый глагол. "The company will have to ______ the growing competition." Адель задумалась. Deal with? Слишком просто. Cope with? Тоже. Она почувствовала, как её взгляд непроизвольно метнулся к Виктории, а затем вернулся к своему листу. И тут же замерла. Вика, словно почувствовав этот импульс, медленно подняла голову. Её янтарные глаза встретились с разноцветными глазами Адель.
Виктория не сказала ни слова. Не ухмыльнулась. Она лишь едва заметно кивнула, кончиком ручки указывая в сторону слова "challenge" в тексте рядом с заданием Адель. Затем, с таким же пафосным безразличием, опустила взгляд обратно на свой лист.
Адель почувствовала, как по её телу пробежали мурашки. Это был пафосный знак внимания. Виктория не подсказывала. Она просто показывала, что видит Адель, видит её заминку и знает ответ, который Адель должна была найти сама. Она словно говорила: «Я вижу тебя, малая, но ты еще не там». Адель, стиснув зубы, вписала "contend with". Точный, сильный глагол.
Когда время вышло, Елизавета собрала работы. Во время разбора тест Адель был почти безупречен. Елизавета едва скрывала удивление.
— Адель, просто блестяще! Девяносто восемь процентов! Ты превзошла все мои ожидания. Похоже, болезнь и конкуренция действительно пошли тебе на пользу, — Елизавета просияла, глядя на Шайбакову. — Такой уровень для лексики — это очень серьезно.
Адель посмотрела на Викторию. Та сидела, не двигаясь, её лицо было непроницаемо. Но когда Елизавета назвала балл Адель, Виктория медленно подняла глаза. Они встретились.
И тогда это произошло.
Виктория Николаева, которая всегда лишь снисходительно ухмылялась или лениво подмигивала, вдруг медленно, искренне улыбнулась. Это была не усмешка. Это была настоящая, теплая улыбка, которая затронула её янтарные глаза, сделав их мягче, глубже. В ней не было пафоса, только что-то похожее на... одобрение. На признание.
В этот момент Адель поняла, что хочет обладать этой улыбкой. Хочет, чтобы она принадлежала только ей. Хочет видеть, как эта непробиваемая девушка ломается под её взглядом, открываясь не только в английском.
— Ну что ж, обе свободны, — Елизавета кивнула. — Адель, жду тебя в следующий раз. Виктория, не забудь про наше эссе.
Вика встала, медленно собирая вещи. Адель тоже поднялась, пытаясь унять бешеный пульс. Они оказались у двери одновременно.
— Неплохо, Шайбакова, — голос Виктории был низким, но без прежней хрипотцы. — Кажется, зайка наконец-то начала шевелить ушами.
И она снова улыбнулась. Той же искренней, обезоруживающей улыбкой. Затем, прежде чем Адель успела хоть что-то ответить, Виктория вышла из кабинета, оставив Адель стоять в дверях, опьяненную этой победой и жаждущую еще. Она была уверена: английский — это только начало.
Адель вышла из кабинета Елизаветы, чувствуя, как адреналин бурлит в крови. Победа в тесте была сладкой, но настоящая награда ждала её сейчас. Виктория шла чуть впереди, её кожаный тренч мягко шуршал. Они молчали, но это молчание было наэлектризовано до предела. Адель чувствовала каждый её шаг, каждый выдох.
Когда они оказались у лифта, Виктория нажала на кнопку. Двери бесшумно разъехались. Они вошли внутрь. Запах кожи, табака и того самого питерского дождя окутал Адель, заполнив всё пространство. Кабина лифта была слишком мала для такого напряжения.
— Знаешь, — Адель подала голос, её слова прозвучали чуть хрипло в тишине. — В прошлый раз ты выглядела... иначе. В клубе.
Виктория повернула к ней голову, её янтарные глаза блеснули в зеркальной стене. Никакой усмешки, только внимательный, выжидающий взгляд.
— Тот топ... кружево, и юбка. Очень, очень хорошо. Прям с обложки. Тебе идёт. На тебе это сидит... как вторая кожа. — Адель не удержалась, её взгляд пробежался по Виктории, задерживаясь на тонкой талии, на линии бедер под строгим свитером. — Ты там такая... дерзкая была.
Двери лифта начали закрываться, отсекая внешний мир. Виктория сделала шаг. Один. Потом второй. Лифт тронулся вниз, и Адель оказалась прижата к его зеркальной стене. Не грубо, но так уверенно, что деваться было некуда. Лицо Виктории оказалось опасно близко. Она смотрела на Адель сверху вниз, и в её янтарных глазах плясали чертенята.
— Оу, Шайбакова, — её голос был низким, тягучим, и этот шепот вибрировал прямо у уха Адель, проникая под кожу. — Значит, ты там не только за артиклями сидела, да? Слишком внимательная, зайка. Мне нравится, как твои глаза меня поедают, когда ты думаешь, что я не замечаю. Ты хочешь увидеть, что там под этим свитером, да?
Адель не могла дышать. У неё ком в горле встал от такого напора. Это была её игра, её манера, её дерзость! А теперь Виктория развернула её оружие против неё самой, и Адель оказалась безоружной. Но ей... ей чертовски нравилось быть нежной и податливой под этим натиском. Нравилось чувствовать себя маленькой.
— Ты думаешь, мне только английский интересен? — Виктория провела пальцем по воротничку поло Адель, едва касаясь кожи. — Ну, не будем так наивны. Я видела, как ты смотрела, когда я показала тому кретину средний палец. Кажется, тебе это тоже понравилось, малая. Ты любишь остроту, я угадала?
Лифт плавно остановился на первом этаже. Двери медленно разъехались. Виктория слегка отстранилась, но её взгляд всё ещё приковал Адель к месту. Она одарила Шайбакову хищной, знающей улыбкой.
— До встречи, зайка. Или ты не знаешь, как дойти до дома?
И она вышла, оставляя Адель одну в кабине лифта, тяжело дышащую, с пылающими щеками и абсолютным хаосом в голове. Ком в горле никуда не делся. Но внутри теперь горел не просто азарт, а что-то гораздо более сильное и всепоглощающее. Она была готова к любой следующей игре.
***
Выйдя из лифта, Адель ещё несколько мгновений стояла, прислонившись спиной к прохладному металлу. Мир за пределами этой кабинки казался приглушённым, словно весь звук и яркость остались там, внутри, вместе с запахом кожи и обжигающим шепотом Виктории.
Ноги сами понесли её прочь от репетиторского центра. Она шла по улицам Питера, но не видела их. Серые здания, спешащие прохожие, шум машин — всё это было размытым фоном для единственной, чёткой картины, которая застыла перед её глазами: лицо Виктории, так близко, её янтарные глаза, блестящие от насмешки и чего-то ещё, чего Адель пока не могла понять.
Её тело пульсировало. Каждый нерв, каждый мускул отзывался на прикосновения, на слова, на тот прохладный, но обожгущий шепот. Мурашки, которые начались ещё в кабинете, теперь не проходили, а наоборот, усиливались, пронизывая всё тело волнами лёгкой, приятной дрожи. Казалось, каждое её движение, каждый шаг был пропитан эйфорией. Она шла, будто не касаясь земли, словно парила над мокрым асфальтом.
В голове крутилось её же собственное «зайка». Её «малая». Её «ты хочешь увидеть, что там под этим свитером, да?». Это было так дерзко, так нагло, так... правильно. Виктория, которая держала дистанцию, которая была недосягаема, вдруг позволила себе такую близость, такое игривое вторжение в чужое пространство. И это было пьяняще.
Адель чувствовала себя так, словно выпила не один, а целую бутылку самого дорогого шампанского. В голове шумело, но это был приятный шум, полный предвкушения. Она улыбалась. Улыбалась не от удовольствия, а от предвкушения чего-то ещё, чего-то большего. От ощущения, что наконец-то вырвалась из плена собственных правил и ограничений.
Образ Виктории был повсюду. В отражении витрин мелькали её волосы, собранные в пучок. В шуме ветра слышался её голос, шепчущий слова, от которых до сих пор горела кожа. В глазах прохожих ей чудились янтарные искорки.
Это было не просто притяжение. Это было поглощение. Адель не просто хотела обладать Викторией. Она чувствовала, как частичка её самой начинает принадлежать этой девушке, этой загадке, этому хаосу. И это было страшно. И это было чертовски волнующе.
Она шла домой, не замечая ничего вокруг, подхваченная волной чувств, которые она сама же и разбудила. И в этой волне, в этой эйфории, где-то на периферии сознания, шептало её собственное, новое правило: "У тебя ещё не всё потеряно, Шайбакова. Теперь играй по-крупному".
***
Адель влетела в квартиру, скинула сумку куда-то в угол и, не разуваясь, рухнула на кровать. Ей нужно было заземлиться, но тело всё ещё горело от фантомных прикосновений. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы быстро набрали уже заученный путь: Телеграм, чаты, профиль.
Серая буква «V» на черном фоне.
Статус: «The fewer people you have in your life, the better your life becomes».
Адель пялилась на экран, как будто что-то должно было измениться. Что-то должно было появиться. Новая фотография? Статус? Сообщение? Ничего. Абсолютно ничего. И эта тишина была невыносимой после того вихря эмоций в лифте. Адель прикусила губу, почти до крови, и начала судорожно думать, как действовать дальше.
Она хотела написать. Страшно хотела. Хотела бросить ей вызов, спросить, что это было, вернуть её дерзость, пошлость, пафос, тепло. Но гордость... Гордость, пусть и слегка потрепанная, всё ещё держала её. Нельзя. Не сейчас. Нужно было просчитать ход, чтобы не выглядеть жалко, не показаться «слишком простой».
В этот самый момент телефон в руке завибрировал. Звонок.
Вадик.
«Блять, — пронеслось в голове Адель. — Либо бухой в стельку, либо по какому-то делу. Время-то ещё только восемь вечера, рано для его стандартного запоя». Судя по тому, что он звонил, а не писал, дело было, вероятно, «по делу». Или, по крайней мере, он сам так считал.
Адель медленно выдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Её собственный мир снова врывался в её личное пространство, как всегда не вовремя. Но сейчас ей нужно было решать. Ответить Вадику и попытаться отвлечься от образа Вики, или же игнорировать и продолжать тонуть в своих мыслях?
Она провела большим пальцем по экрану, принимая вызов.
— Вадик, — голос Адель прозвучал чуть более отстраненно, чем обычно, но в нем уже не было того лихорадочного возбуждения. — Что стряслось? Ты что-то забыл в клубе? Или это по поводу нашей незабываемой встречи?
— Адель, вот ты говоришь, пьянка до добра не доведет. А я тут, знаешь, с какими людьми пью? — Вадик говорил с той особой интонацией, которая выдавала в нём одновременно и вызов, и тонкое самолюбование.
Адель закатила глаза, но улыбнулась. Этот Вадик всегда умел её развлечь, даже когда она была на грани истерики.
— Я больше ошарашена, что ты ещё не с белками пьешь, родной, — парировала она, удобно устраиваясь на кровати. — Не похоже на тебя. Или кто там? Стас Михайлов, Филипп Киркоров, Нкей или OG Buda посетили твоё пьяное воображение?
— Слыш, Шайбакова, не ерничай, — Вадик проигнорировал её сарказм. — Сейчас сброшу, и останешься у разбитого корыта.
Адель прикусила губу. «Разбитое корыто» — это слишком сильно для Вадика. Значит, там действительно что-то интересное. Он просто так бы не интриговал, зная её характер.
— Ну же, удиви, — проговорила она, ожидая.
— Ну вот, — Вадик сделал паузу, явно наслаждаясь моментом. — Тут есть один, в стелечку, парниша. Интересный такой, заманчивый. Тебя тоже заинтересует, даже не то что бы он...
— Вадим, хватит сиськи мять, по делу базарь, — перебила Адель, чувствуя, как нарастает нетерпение. — Или ты думаешь, меня на парней потянуло?
— Ну, слушай, — Вадик снова сделал паузу, и Адель уже готова была его придушить. — Если бы меня френдзонила такая Николаева, я бы, может, тоже парней полюбил. Но это так, лирическое отступление.
Сердце Адель подпрыгнуло. «Николаева»?
— Вообщем, парнишка-то Николаев. Говорит, мол, сестрёнка есть у него погодка, на год старше. Фотки какие-то детские показывал. А глаза-то янтарные ещё в детстве блистали, и ухмылка тоже не выученная, родная.
На другом конце связи Адель замерла. На экране её телефона мелькнуло уведомление: «Входящее фото от Вадима». Она коснулась его, и перед её глазами предстало лицо. Мальчишка лет десяти, с торчащими волосами и той самой, узнаваемой, чуть кривой ухмылкой. И глаза. Янтарные, яркие, пронзительные.
Адель медленно опустила телефон. Это было... невозможно. Она смотрела на детскую фотографию незнакомого парня, а видела перед собой Викторию. Ту самую Викторию, которую она встретила совсем недавно. То же выражение, та же неуловимая искра.
— Вадик... — голос Адель был тихим, почти шёпотом. — Ты уверен?
— А я когда-нибудь врал тебе по таким вопросам? — Вадик самодовольно фыркнул. — Я ж говорю, родная ухмылка, родные глаза. Этот парнишка — он её брат. Получается, твой новый объект интереса... братик твоей «зайки». Вот так вот.
Адель не слышала больше ничего. Все её мысли, все её планы, вся её одержимость Викторией внезапно приобрели новое, совершенно неожиданное измерение. Брат. У Виктории был брат. И этот брат, судя по всему, был невероятно похож на неё.
— Спасибо, Вадик, — сказала Адель, её голос был на удивление ровным. — Ты действительно удивил.
Она повесила трубку, всё ещё держа в руке телефон с детской фотографией. Перед глазами теперь стояли две картинки: маленькая девочка с янтарными глазами и тот самый образ Виктории, который она видела в клубе, в кабинете, в своих снах. И между ними — брат.
Адель ощутила, как в ней просыпается новый, ещё более изощрённый азарт. Теперь она хотела узнать не только Викторию. Теперь она хотела узнать всю её семью. И понять, откуда у этой загадочной девушки такая «родная» ухмылка и такой пронзительный взгляд.
Адель лежала на кровати, сжав до побеления костяшек пальцев телефон, и смотрела в стену. Но это была не просто стена. Оттуда на неё смотрели эти, уже до боли родные, янтарные глаза. Их было сотни, тысячи, они множились в её сознании, преследуя, насмехаясь, маня. И тот напор, который она испытала в лифте, вернулся с удвоенной силой, обжигая кожу и прижимая её к невидимой стене, от которой не было спасения. Она чувствовала тяжесть взгляда Виктории, даже когда её не было рядом, эту властную, всепроникающую ауру, которая заставляла сердце биться дико, как пойманная птица.
И тут — вибрация. Вадим. Опять. Сообщение.
«Вот ник, твоя Виктория в ТикТоке. Не густо, конечно, но репосты она делает. Посмотрим, может, найдёшь что-то интересное?»
Это был глоток кислорода, такой желанный и такой опасный. Мгновенно.
Как на автомате, пальцы Адель скользнули по экрану, находя тот самый ник. Сердце колотилось в горле. Она не дышала, пока загружался профиль. Каждый пиксель, каждое слово казались порталом в тот самый закрытый мир.
Она жадно пролистывала репосты. Вика не была из тех, кто репостит всякую чушь, нет. Всё было отборно, выверено, как и её речь на английском, как и её движения.
Три-четыре репоста в день. Какие-то редкие кадры из артхаусных фильмов, завораживающие закаты над Финским заливом, виды ночного Питера, утопающего в неоновом свете, обрывки песен, которые Адель уже давно добавила в свой плейлист, слушая их ночами. Ничего кричащего, ничего лишнего. Всё — в её стиле. Холодный шик, скрытая глубина.
Но было два типа видео, которые выводили Шайбакову из себя больше всего. Каждый раз, когда она натыкалась на них, внутри всё сжималось от ярости, и Адель кусала внутреннюю часть губ до жгучей боли, пытаясь сдержать крик.
Первый тип — это, конечно, красивые девушки. Виктория репостила действительно красивых девушек. Не просто симпатичных, а таких, что с них можно писать картины: с идеальными чертами, с невероятными волосами, с загадочными улыбками. Эдакие «pinterest-perfect» музы, чья красота казалась одновременно эфемерной и недоступной. Адель прокручивала их, и каждый раз это был удар под дых. Ни одна из них не была хоть каплей похожа на Шайбакову. Ни одна. Ни у одной не было её дерзких, разноцветных глаз. Ни у одной не было её острой харизмы, её «неправильной» идеальности. Это бесило до дрожи. Это было не просто предпочтение. Это было как прямое, безжалостное заявление, врезающееся в сознание Адель: «Ты не в моём вкусе».
Как? Как Адель, которая привыкла быть центром притяжения, быть идеалом, к которому стремились, могла быть так откровенно отвергнута даже в чьих-то репостах? Это было унизительно. Это было больно. Это было яростно. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как внутри всё скручивается в тугой, горячий узел.
Но больше всего, до жгучей боли в груди, Адель выводили из себя видео, где Виктория, хоть и через чужие посты, но так пронзительно ясно, говорила о том, что она скучает. Скучает по человеку из прошлого. Видео с цитатами о ностальгии, о потерянной связи, о том, что некоторые люди навсегда остаются в сердце. Эти посты были пропитаны такой меланхолией, такой нежностью, такой глубокой, почти интимной тоской, что Адель не была готова к этому.
Она не была готова делить дерзкую, крышесносную Николаеву с кем-то невидимым, с каким-то призраком из прошлого. Это было хуже, чем видеть конкуренток в реальном времени. Это было хуже, чем осознавать, что она борется не просто за внимание, а за место в сердце, которое, возможно, уже занято. И занято настолько прочно, что Адель, со всеми её талантами и амбициями, казалась себе лишь временным развлечением, яркой вспышкой, которая никогда не сможет заменить ту глубокую, фундаментальную связь.
«Человек из прошлого... — эти слова звучали в голове Адель как приговор. — Кто же ты, этот несчастный, по которому она так тоскует?»
Пальцы Адель сжались на телефоне, ногти впились в ладонь. Дышать стало тяжело. Это было так несправедливо. Она, Адель, с её сумасшедшей одержимостью, с её бессонными ночами, с её желанием доказать, с её жгучим интересом, который ни к кому раньше не испытывала, — она боролась с тенью. С воспоминанием. И казалось, что эта тень сильнее её самой.
Но тут же, сквозь эту обжигающую волну ревности и боли, пробилось другое чувство. Злость. Холодная, стальная. «Если она скучает по нему, возможно, она скучает и по чему-то, что он в ней пробудил», — мелькнуло в сознании. Адель закрыла ТикТок, отбрасывая телефон. Глаза её горели.
Нет. Эта борьба только начиналась. И если Виктория Николаева любила прошлое, Адель Шайбакова заставит её полюбить будущее. С ней. И Адель была готова стереть все следы той «тени», чтобы занять это место в её сердце. До боли. До полного забвения всех остальных.
Адель просто уставилась в стену. Больше никаких янтарных глаз, никаких призрачных ухмылок, никаких фантомных прикосновений, пронизывающих тело до самого нутра. Теперь будто пусто. Абсолютная, звенящая пустота, которая была страшнее любого преследования, любого вызова.
Розовые очки самовлюбленной Шайбаковой, в которых весь мир был лишь её сценой, а люди — марионетками, наконец-то разбились. С оглушительным, болезненным звоном. Вдребезги. Она чувствовала осколки где-то внутри, царапающие горло, грудь, разум. Всегда, всегда она была той, кто управлял игрой, кто диктовал условия, кто очаровывал и отпускал. Она была той, кто заставлял других терять голову. А теперь... теперь она сама чувствовала себя растерянной, разбитой, словно кто-то выдернул ковёр из-под её ног, оставив в невесомости, в холодной, пугающей пустоте.
Она надеялась. Нет, она не надеялась — она знала. Знать было её привилегией, её оружием. Она знала, что сможет завоевать любовь этой железной леди, этой дерзкой и закрытой Виктории. Она знала, потому что её опыт кричал об этом: такие тихие, неласковые, казалось бы, отстранённые люди, которые прячут эмоции за стенами пафоса и безразличия, — вот они-то обычно любят горячее всех. Со всей страстью, со всеми признаниями, со всей нежностью, которая копилась годами, со всей глубиной эмоциональной связи. Адель не думала, она знала это. И не таких кадрила. Не таких ледяных королев растапливала своим огнём. Она знала, как проникнуть под броню, как найти ту трещинку, через которую можно влить свою энергию, свою одержимость, своё безумное притяжение.
Но эта тень из прошлого... Она была не по правилам. Она была не просто конкуренткой, которую можно было обыграть своей внешностью, своим остроумием, своим «правильным английским». Это была часть самой Виктории. Её истории. Её души. И это было самое страшное осознание.
Адель чувствовала не просто ревность. Это была почти физическая боль от того, что кто-то уже занял место, которое она так отчаянно хотела. Место, которое, по её собственным, незыблемым правилам, должно было принадлежать ей. Она видела ту меланхолию в репостах, ту нежность, ту тоску — и понимала, что эта Виктория, такая циничная и непробиваемая, способна на глубокие, искренние чувства. Но не к ней. Не сейчас.
Её самоуверенность, которая всегда была её щитом, её двигателем, её топливом, дала трещину. Она чувствовала себя голой, разоблачённой. Все её трюки, все её уловки — всё казалось бессмысленным перед лицом этой тени, этого призрака, который всё ещё держал сердце Виктории в своих цепких объятиях.
«Пусто», — снова подумала Адель, и это слово отозвалось болезненным эхом внутри. Она никогда не чувствовала себя так. Ни с кем. Ничто не имело значения, кроме этой одной, недостижимой цели. И теперь эта цель оказалась гораздо сложнее, чем просто "влюбить". Теперь нужно было не просто завоевать, а вытеснить. Забыть. Заменить. И Адель, прикусив губу до боли, поняла, что эта борьба будет самой жестокой в её жизни. Она будет бороться не с соперницей, а с призраком, с памятью, с чем-то неуловимым и всепоглощающим. И она не знала, сможет ли победить. И это было невыносимо.
В потоке отчаяния, в этой внезапной пустоте, возникло острое, почти физическое желание развеяться. Слишком сильно эти мысли сдавливали голову изнутри, грозя разорвать её на части. Адель, почти машинально, открыла ТикТок.
Первое видео в ленте рекомендаций. Абба. "The Winner Takes It All". Мэрил Стрип. Сердце пропустило удар, когда на экране замелькали первые кадры. Текст, который мелькнул внизу, был до боли знакомым, до боли точным: "Зайка, ты у нее не одна. У нее еще 1000 знакомых, 50 чатов, 10 близких подруг и как минимум одна бывшая в голове". Что-то вроде этого, точно она не помнила, слова сливались в сплошной поток боли, но смысл врезался в самую суть.
Глаза моментально помутнели. «Зайка, тысяча, бывшая...»
Сука.
Это было слишком. Слишком больно. Слишком правдиво. Слишком окончательно. И даже «winner» здесь, в этой песне, в этом тексте, в этой игре, которую она так отчаянно пыталась выиграть, была явно не Адель.
По щекам потекло что-то обжигающе тёплое. Это были не её прикосновения, не её волны эйфории, которые ещё недавно пронизывали тело. Это были слёзы. Горячие, солёные, жгучие слёзы, которые текли, словно прорвало дамбу. Адель не пыталась их остановить. Она просто смотрела на экран, на мелькающие кадры, на текст, и позволяла им течь. Это было единственное, что она могла сейчас сделать. Позволить боли вылиться наружу, чтобы не захлебнуться в ней.
Впервые за долгое время Адель Шайбакова не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала себя проигравшей. И это было самое унизительное, самое страшное поражение.
Адель лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, словно пыталась укрыться от собственной головы. Мысли вихрем неслись в голове, сбивая с ног, унося куда-то в бездну, где не было ни ярких закатов, ни пафосных машин, ни янтарных глаз. Только холодная, всепоглощающая пустота.
«Победитель получает всё», — пела Мерил Стрип в её голове, словно насмехаясь. Адель ощущала себя проигравшей. Разбитой. И это было унизительно. Она, Адель Шайбакова, которая всегда знала, как получить желаемое, которая всегда была той, кто диктует правила, теперь была повержена. Не самой Викторией, а её прошлым. Её призраком.
Она отбросила телефон, который ещё недавно был её единственной нитью к этому ускользающему миру. Теперь даже музыка казалась издевательством. «Макулатура» — идеальный саундтрек к её нынешнему состоянию. Этот мрачный, надрывный звук, словно отражал то, что происходило внутри неё.
Слёзы больше не текли. Они высохли, оставив на щеках солёный, жгучий привкус. Адель чувствовала себя опустошённой, лишенной сил. Её уверенность, её привычная самоуверенность, которая всегда служила ей броней, теперь трещала по швам. Она ощущала себя голой, уязвимой, выставленной напоказ. И это было невыносимо.
Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от всего. Но образ Виктории проникал сквозь веки, рисовал на внутренней стороне её глаз ту самую, почти нежную улыбку. Улыбку, которая теперь казалась насмешкой. Улыбку, которая говорила: "Ты хотела этого? Получи".
***
Виктория лежала на крыше. Ветер трепал её волосы, заставляя их выбиваться из тугого пучка. В ушах — Монеточка, "Америка". Песня, полная тоски и желания сбежать. И Виктория мечтала. Мечтала о Флориде, о солнце, о той жизни, где нет этого города, этих людей, этой боли. И о том прошлом, которое так настойчиво возвращалось.
Ей не нравилось. Не нравилось, как в груди нарастает что-то новое, что-то непривычное. Эта «малая», Адель, со своими разноцветными глазами и дерзкой натурой, проникала слишком глубоко. Её попытки сломить холодную Вику казались сначала забавными, потом раздражающими, а теперь... теперь они вызывали какую-то странную, тревожную реакцию.
Виктория не хотела впускать никого. Её сердце, кажется, было навсегда отдано будущему, той жизни во Флориде, с её тёплым солнцем и английским акцентом. Она не была готова возвращать его на родину. Даже ради какой-то очаровательной малой, что так умело проникала в душу своими подколами и слишком пафосным «Ральф Лоран».
Но что-то в Адель цепляло. Эта её искренность, эта её отчаянная попытка «победить», эта уязвимость, которую она так старательно скрывала за бравадой. Виктория видела это. И это её пугало. Потому что это означало, что Адель не просто играет. Адель чувствует. И это чувство, которое раньше казалось чем-то далёким и забытым, теперь начало пробиваться сквозь её ледяную броню.
«Пусть ей кажется, что ей удается», — думала Виктория, прикрывая глаза. — «Пусть я ошибаюсь». Но в глубине души она уже знала, что эта игра может закончится не так, как она планировала. И что эта «малая» уже оставила след, который невозможно стереть.