Часть 2
Дома всё происходило на автопилоте. Адель хаотично скидывала в сумку тетрадь с тем самым письмом, ручки, паспорт — всё, что требовалось для этого проклятого пробника. Движения были резкими, дёргаными. Она не могла усидеть на месте.
Перед самым выходом она буквально рухнула на пол, к лапам Каспера. Пёс, обычно весёлый и прыгучий, сейчас вёл себя странно тихо. Он подошёл вплотную, положив тяжёлую голову ей на колено, и заглянул в глаза с тем самым пониманием, на которое способны только собаки.
— Ну что ты, Кас, — прошептала Адель, зарываясь пальцами в его густую золотистую шерсть. Она крепко, почти отчаянно обняла его, пряча лицо в тёплой шее.
Каспер чувствовал всё. Чувствовал, как её сердце выбивает чечётку, как напряжены мышцы плеч, как внутри неё всё гудит от непонятной, пугающей тревоги. Пёс лизнул её в шею, оставляя влажный след, и негромко, жалобно проскулил, провожая до двери. Кажется, он единственный знал, что Адель сейчас идёт не просто писать тест по английскому. Она идёт на встречу со своим наваждением.
Дорога до репетиторского центра превратилась в личный ад. Каждая минута ожидания на остановке казалась часом. Холодный ветер забирался под куртку, но Адель не мёрзла — её била внутренняя дрожь. Руки слегка потряхивало, и она спрятала их глубоко в карманы, сжимая кулаки.
«Блять, да успокойся ты, — приказала она себе, глядя на то, как медленно ползёт по навигатору её автобус. — Это просто человек. Обычная баба с хорошим произношением».
Самое смешное было в том, что сегодня она не опаздывала. Впервые за вечность. Обычно «начальство не опаздывает, начальство задерживается» — это было её кредо. Шайбакова любила эффектные появления, любила, когда её ждут, когда её приход становится событием. Опоздания были её способом показать, что её время дороже.
Но сегодня этот ритуал был нарушен. Азарт и бешеное любопытство гнали её вперёд быстрее любого расписания. Она хотела быть там раньше. Хотела занять позицию. Хотела увидеть, как она войдёт в кабинет.
Когда автобус наконец затормозил у нужной остановки, Адель вылетела из него, едва дождавшись открытия дверей. До шестнадцати ноль-ноль оставалось ещё десять минут.
— Ну, Николаева, — прошептала Адель, поправляя сумку на плече и направляясь к стеклянным дверям центра. — Надеюсь, твоя аура действительно стоит того, чтобы я припёрлась сюда вовремя.
Она вошла внутрь, чувствуя, как лифт медленно ползёт вверх, а внутри неё всё окончательно сжимается в тугой, пульсирующий узел. Витрина была отполирована до блеска, маска надета, взгляд снова стал ледяным и уверенным. Но руки в карманах всё ещё дрожали.
***
Адель толкнула тяжелую дверь кабинета и вошла с таким видом, будто зашла в этот класс исключительно по большой милости. Взгляд моментально просканировал пространство.
У окна сидели две девушки. Адель хватило доли секунды, чтобы вынести вердикт: «Мимо». Одна в розовом худи, с какой-то нелепой косичкой, нервно теребила край тетради. Вторая — блёклая копия первой, в очках и с таким выражением лица, будто она сейчас упадет в обморок от одного слова «Speaking». Просто, скучно, инкубаторски. Елизавета их уже разносила за домашку — эти точно не могли быть той самой «Викторией с аурой».
— Адель, ну ничего себе, — Елизавета демонстративно взглянула на свои наручные часы, на которых было 15:53. — Я думала, ты сегодня вообще не почтишь нас своим присутствием, а ты еще и раньше пришла. Каков мотив? Резкая мотивация или случилось чего? Несвойственно тебе так рано появляться.
Адель небрежно бросила сумку на крайний стол, стараясь, чтобы движения выглядели максимально ленивыми.
— Да просто... я сразу после школы. Да и автобус еще шел как раз, — она пожала плечами, доставая из сумки телефон.
Врет. Врет так нагло, что самой почти смешно. Никакой «школы сразу», никакой «случайности». Она продумала этот маршрут до секунды, а автобусы от её дома до центра ходят каждые две минуты — уехать можно было в любое время. Но «начальству» нужно было алиби.
— Что ж, присаживайся, — Елизавета поправила очки, подозрительно прищурившись, но развивать тему не стала. — Я пойду в учительскую, распечатаю тебе вариант. А да, девочки, вас сегодня по устной части спрошу. А Вика где?
Те две, что сидели у окна, синхронно помотали головами.
— Не знаем, — пискнула та, что в худи. — Мне она ничего не писала.
— Странно, — Елизавета уже на выходе из кабинета еще раз обернулась. — Ладно, подождем пару минут, хотя она обычно не опаздывает. Это на неё не похоже.
Дверь закрылась, и в кабинете повисла удушливая тишина. Девочки-групповички уткнулись в свои пособия, боясь даже вздохнуть в сторону Адель. Шайбакова же чувствовала, как внутри всё начинает звенеть.
«Обычно не опаздывает», — эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Значит, идеальная Виктория всё-таки человек? Или она задерживается, чтобы вход был еще более пафосным, чем у самой Адель?
Адель достала ручку и начала вертеть её между пальцами. Каждая секунда тишины била по нервам. Она ждала звука шагов в коридоре. Ждала этого чертового появления.
— Ну же, Николаева, — прошептала Адель одними губами, глядя на пустой стул рядом с собой. — Не разочаровывай меня своим отсутствием. Я ради тебя даже на автобусе приперлась на десять минут раньше.
Ей было обидно. Обидно и зябко от того, что объект её маниакального интереса заставляет себя ждать. В голове снова всплыл тот статус: «Чем меньше людей...».
Может, она вообще решила, что сегодня людей в её жизни и так достаточно, и просто забила?
Блять. Адель сжала ручку так сильно, что костяшки побелели. Это ожидание было невыносимым. Витрина Шайбаковой начала давать мелкие, едва заметные трещины. Она чувствовала себя так, будто пришла на дуэль, а противник просто проспал.
***
Елизавета вернулась с ворохом бумаг. Положила перед Адель её вариант — черно-белые листы пахли свежим тонером и экзаменационным официозом. Адель мазнула по ним взглядом: «Reading», «Grammar and Vocabulary»... Вроде ничего критичного. Она покрутила ручку, готовясь заполнить шапку, но замерла.
В дверь не просто постучали — это был два коротких, четких удара, которые почему-то заставили Адель выпрямить спину. Ручка дернулась, и дверь медленно поплыла вглубь кабинета.
В комнату вошла она.
Первое, что почувствовала Адель — это запах. Холодный питерский дождь, запах дорогой кожи и чего-то неуловимо-горького, похожего на крепкий кофе без сахара. Время в кабинете будто свернулось в тугую спираль, а те две «серые мышки» у окна мгновенно превратились в прозрачные тени.
Адель рассматривала её жадно, почти не дыша.
На ней был длинный, тяжелый черный кожаный тренч, по которому еще стекали капли воды, блестя в свете ламп. Он сидел на ней как броня, как вторая кожа, делая её фигуру острой и стремительной. Под тренчем угадывалась какая-то темная одежда, но всё внимание Адель было приковано к деталям, которые выбивали почву из-под ног.
Черные берцы — массивные, на толстой подошве, испачканные уличной грязью, но выглядящие так, будто они чеканят ритм песен «Anacondaz». Каждый её шаг по линолеуму отзывался в ушах Адель басом, от которого внутри всё вибрировало.
Но лицо... Боже, её лицо.
Темные волосы были собраны в идеально тугой, высокий пучок — «идеальный фасад» для Елизаветы. Но этот фасад давал резкую, дерзкую трещину у самых висков. Они были выбриты почти под ноль. Эта скрытая агрессия, этот «undercut» был как неправильный глагол в идеально построенном предложении — он ломал всё, делая образ живым и опасным.
Она подняла голову, и Адель забыла, как моргать.
Янтарные глаза. Не карие, не желтые, а именно янтарные, как застывшая смола или закат над Финским заливом, который Адель видела на её странице. В них не было высокомерия, там была ледяная, концентрированная уверенность. «The fewer people you have in your life...» — статус в Телеграме ожил и посмотрел прямо на Адель.
— Извините за опоздание, Елизавета Дмитриевна. Транспорт, — голос её был низким, чуть хриплым, с той самой «аурой», о которой предупреждали.
В этом голосе слышался интонационный рисунок ЛСП — меланхоличный, тягучий, но способный ударить в самое больное. Она говорила так, будто каждое её слово было в Past Perfect — чем-то законченным, весомым и не подлежащим обсуждению.
Адель чувствовала, как по её собственной спине бегут мурашки. Это не была просто «красивая девочка». Это была ожившая цитата из её любимых песен, смешанная с британским акцентом и питерской сыростью.
Виктория Николаева не вошла в кабинет — она захватила его, вытеснив из него весь кислород. Она была идеальной конструкцией из противоречий, и Адель, глядя на её выбритые виски и янтарный взгляд, впервые в жизни почувствовала, что её собственная «витрина» не просто треснула. Она вдребезги разбилась об эти черные берцы.
— Присаживайся, Вика, — Елизавета даже не стала ругаться. — Как раз вовремя. Адель уже получила вариант.
Вика повернула голову. Её взгляд на секунду зацепился за Адель — холодный, изучающий, как будто она проверяла Шайбакову на наличие ошибок в синтаксисе. Адель не отвела глаз. Внутри неё поднялась волна такого бешеного восторга и вызова, что руки перестали дрожать.
«Ну здравствуй, аура мотивации», — подумала Адель, чувствуя, как внутри разгорается пожар. — «Посмотрим, кто из нас сегодня сдаст этот экзамен».
— Так, Вика, — голос Елизаветы вывел Адель из оцепенения. — Ты обещала сдать мне письмо, и сегодня я хочу послушать твою устную часть. Пробник подождет десять минут, я хочу настроить тебя на нужный лад.
Вика лишь коротко кивнула. Её движения были выверенными и спокойными. Она медленно расстегнула тяжелый кожаный тренч, под которым оказалась простая черная футболка, идеально облегающая плечи. Адель ловила каждое её движение, буквально поедая глазами эту таинственную фигуру. Она не могла заставить себя отвернуться — в Виктории было что-то магнетическое, какая-то темная материя, которая затягивала в себя весь свет в комнате.
Николаева же вела себя так, будто Адель здесь не существовало. Или же она была настолько искусным игроком, что даже бровью не вела под этим обжигающим взглядом. Она достала из кармана тренча сложенный лист бумаги и несколько размятых сигарет (которые тут же спрятала обратно), бросив всё это на стол.
— О-о-о, Адель, — Елизавета вдруг переключила внимание на Шайбакову, — у тебя сегодня красивая кофточка. Новая? Тебе безумно идет этот цвет.
Адель вздрогнула, моргнула и невольно бросила взгляд на большое зеркало, висевшее на боковой стене кабинета.
Она совсем забыла, что в утренней спешке натянула свое новое поло от Ralph Lauren. Насыщенный шоколадный цвет идеально подчеркивал её загар и делал цвет глаз ещё более контрастным. Вышитый логотип всадника на груди — символ безупречного стиля и «правильной» жизни — сейчас казался Адель слишком громким заявлением о её социальном статусе.
В зеркале она увидела не только себя.
Она увидела взгляд Виктории.
Та на секунду оторвалась от своих бумаг и посмотрела на Адель сквозь зеркальное отражение. Янтарные глаза медленно проскользили по шоколадной ткани поло, задержались на воротничке и, наконец, встретились с глазами Адель.
Виктория Николаева слегка — едва заметно — ухмыльнулась.
Это не была насмешка в чистом виде. Скорее, заманчивое, тягучее признание: «Ну да, неплохо. Ralph Lauren, престиж, аккуратный воротничок... Стараешься». Но в этой же усмешке читалось и другое: «Но до моего кожаного тренча, этого запаха дождя и свободы, тебе ещё как до Лондона пешком». Она будто оценивала «витрину» Адель и находила её симпатичной, но слишком... предсказуемой.
Адель почувствовала, как к щекам приливает жар. Эта ухмылка Николаевой подействовала на неё сильнее, чем если бы та её ударила. Это был вызов. Прямой, наглый вызов её идеальному фасаду.
— Спасибо, Елизавета Дмитриевна, — выдавила из себя Адель, не разрывая зрительного контакта с Викой в зеркале.
Вика, будто удовлетворившись произведенным эффектом, отвела взгляд и откашлялась, готовясь читать свое письмо.
— "Dear Ben..." — начала она.
И Адель пропала. Голос Вики на английском звучал не просто правильно — он звучал как чистый секс, смешанный с безупречным оксфордским произношением. Каждое слово «вбивалось» в сознание Адель, как и обещала репетиторша. Это была не просто «аура мотивации». Это была аура власти, и Адель, сжимая ручку в пальцах, поняла, что этот вечер превращается в самую опасную игру, в которую она когда-либо играла.
***
— That's all I wanted to say.
Виктория закончила. Последняя фраза повисла в воздухе, как финальный аккорд в тяжелом рок-балладе — густой, вибрирующий и пугающе безупречный. Она слегка откинулась на спинку стула, и это движение было наполнено такой запредельной уверенностью, что Адель захотелось либо зааплодировать, либо провалиться сквозь землю.
Весь этот монолог Адель просидела буквально на иголках. Мурашки, которые начались с первых слов Вики, теперь, казалось, поселились на коже навсегда. Этот голос... он не просто звучал, он пронзал. Он проходил сквозь шоколадную ткань поло, сквозь кожу, прямо к ребрам, оставляя там какой-то странный, саднящий след. Это было то самое оксфордское произношение, о котором грезила Елизавета, но в исполнении Николаевой оно не было скучным. Оно было порочным. В нем слышалась та самая хрипотца из песен ЛСП, та самая усталость человека, который знает об этом мире слишком много.
— Brilliant, Victoria. As always, — выдохнула Елизавета, и в ее голосе слышался почти религиозный трепет. — Адель, ты слышала? Вот это я называю интонационным рисунком. Вот это — уровень.
Адель что-то неопределенно промычала в ответ. Она честно пыталась сосредоточиться на своем варианте. Перед ней лежал раздел «Grammar and Vocabulary». Третье задание. Нужно было раскрыть скобки, выбрав правильное время.
«If I (to know) her before...»
Адель смотрела на строчку, и буквы начали расплываться. В голове вместо правил условных предложений крутился низкий тембр Вики. Она вписала «had known», но тут же стерла. Всё казалось бессмысленным. Какая, к черту, грамматика, когда рядом сидит человек, который пахнет дождем и кожей, и чья «аура» реально вышибает все пробки в голове?
Адель растворялась. Она ловила каждый шорох: как Вика поправляет выбившуюся из пучка прядь у выбритого виска, как она едва слышно постукивает пальцами по столу, как она дышит.
В какой-то момент Вика повернулась, чтобы взять ручку, и их взгляды снова пересеклись. На этот раз без зеркала. Напрямую. Янтарные глаза Николаевой смотрели на Адель с какой-то ленивой иронией. Она явно видела, что Шайбакова не сделала ни одного задания за последние десять минут. Она видела эти мурашки на руках Адель.
Вика не сказала ни слова, но ее взгляд прошелся по листу Адель, задержавшись на пустых полях, а потом вернулся к ее лицу. Ухмылка стала чуть отчетливее.
«Ты тонешь, Шайбакова», — читалось в этом взгляде. — «И тебе это чертовски нравится».
Адель сжала ручку так, что та едва не хрустнула. Ей было больно от этого осознания и одновременно безумно драйвово. Она чувствовала себя так, будто стоит на краю той самой крыши с Петроградки, о которой думала утром. Шаг — и полет. Или падение.
— Адель, время идет, — напомнила Елизавета. — Заканчивай с временами, переходи к словообразованию.
Адель опустила голову к тетради. Внутри, в самом центре тетради, лежало письмо. «Dear Victoria». Она знала, что сегодня оно не останется в столе. Ей нужно было либо уничтожить этот идеал, либо стать его частью. Другого пути ее «витрина» уже не предполагала.
***
Адель заставила себя выдохнуть. Воздух в кабинете казался наэлектризованным, густым, как сироп. Она уткнулась в свой вариант, судорожно вписывая ответы в задания 19–25. Грамматика шла со скрипом, хотя обычно давалась ей легко. Теперь же каждое правило казалось бессмысленным нагромождением букв.
А фоном, как бесконечный шум прибоя, лился голос Елизаветы.
— Посмотрите, как Вика использовала инверсию. Адель, ты видишь? Вот это я называю «чувством языка». Это не просто зубрежка, это искусство.
Адель стиснула зубы так, что челюсть заныла. Злость — холодная, колючая — поднималась от самого желудка. Она ненавидела проигрывать. Она ненавидела чувствовать себя «вторым сортом» в этой стерильной аудитории, где её годами считали если не гением, то уж точно самой перспективной.
Но хуже всего было другое. Адель злилась не на Викторию и даже не на Елизавету. Она злилась на саму себя.
Шайбакова всегда была игроком. В школе, в компаниях, с теми самыми «интересными» девочками вроде Веры — она всегда была кукловодом. Она выстраивала свою витрину так, чтобы люди тянулись к ней, как мотыльки на свет, а потом двигала ими как пешками на доске, потешая своё эго.
А здесь... здесь доска перевернулась.
Виктория Николаева «убивала» её своей аурой, и дело было вовсе не в безупречном Reported Speech. Она залезла Адель под кожу ещё утром, когда та судорожно искала её пустой профиль в Телеграме. Шайбакова сама впустила этот образ в своё сердце до того, как увидела реального человека, и теперь это выходило ей боком.
Она чувствовала себя разоблаченной. Николаева не делала ничего сверхъестественного: она просто сидела рядом, шуршала бумагой и иногда бросала эти свои янтарные взгляды. Но в каждом таком взгляде, в каждой мимолетной ухмылке Адель читала приговор своей самоуверенности.
Виктория не играла по правилам Адель. Она создала свои. Она не пыталась понравиться, не лезла из кожи вон — она просто была, и этого было достаточно, чтобы Шайбакова чувствовала себя маленькой девочкой в дорогом шоколадном поло.
— Ты закончила, Адель? — голос Елизаветы прозвучал как гром среди ясного неба.
Адель вздрогнула и посмотрела на свой лист. Задания были сделаны наполовину, а поля были исчерканы какими-то ломаными линиями. Она почувствовала, как Вика снова на неё посмотрела. На этот раз взгляд был долгим, почти осязаемым. В нём не было жалости — только спокойное, хищное любопытство.
«Сука», — подумала Адель, чувствуя, как пульс бьёт в виски. — «Она знает. Она всё понимает».
Николаева играла ей, как скрипкой. Одной приподнятой бровью, одним движением пальцев у выбритого виска она заставляла Адель терять контроль над реальностью.
В сумке жгло бумагу то самое письмо. Dear Victoria. Адель поняла, что если она его сейчас не отдаст или не уничтожит, она просто задохнется в этом кабинете. Ей нужно было либо сделать ход, либо окончательно признать поражение в игре, которую она сама же и придумала.
***
Во время устной части произошло то, чего никто не ожидал.
Вика шла по теме «Environment», выстраивая сложные логические конструкции и жонглируя академической лексикой, как профессиональный дипломат. Её голос гипнотизировал, но вдруг она запнулась. Тишина повисла в кабинете, как натянутая леска. Вика на секунду нахмурилась, пытаясь выудить из памяти какое-то специфическое слово — кажется, она хотела сказать «восполняемый», но мозг выдал ошибку.
— Адель, выручай, — Елизавета кивнула Шайбаковой. — Подскажи Вике слово.
Адель почувствовала, как внутри всё сладко сжалось. Маленький реванш. Она посмотрела прямо в янтарные глаза, в которых на долю секунды промелькнуло замешательство, и четко, с идеальным придыханием произнесла:
— Renewable.
Взгляд Вики мгновенно изменился. В нем вспыхнула настоящая, нескрываемая злость — холодная ярость человека, который не привык проигрывать на своем поле. Она на мгновение сжала губы, и Адель была уверена, что сейчас Николаева сорвется. Но Вика медленно, глубоко вздохнула, прикрывая глаза, и когда открыла их — была снова ледяной.
— Renewable resources, — спокойно продолжила она, будто ничего не произошло.
***
Адель, подстегнутая этим моментом, закончила свой вариант с рекордной скоростью. Пальцы летали по бумаге. Елизавета, проходя мимо, довольно кивнула.
— Посмотрите-ка. Вика действительно на тебя хорошо действует, Адель. Ты сегодня прямо в ударе.
Николаева в ответ лишь ухмыльнулась, откинувшись на стуле. На этот раз её взгляд, скользивший по Адель, был другим. В нем появилось что-то похожее на хищный интерес — она больше не игнорировала Шайбакову, она начала её изучать как равного противника.
Адель собрала свои листы и протянула их Елизавете. Та быстро пробежалась глазами по текстам, задерживаясь на оборотах.
— Слушай, ну вот это письмо... это же практически максимум. Растешь, Шайбакова. Неужели конкуренция так сильно на тебя влияет?
Адель лишь неопределенно повела плечами. «Какая, к черту, конкуренция, Лиза?» — подумала она про себя. Её не волновали баллы. Ей хотелось только одного: чтобы эти янтарные глаза смотрели на неё вечно, чтобы этот голос продолжал вибрировать у неё под ребрами. Шайбакова не хотела победить Николаеву в тестах. Она хотела завладеть ею. Целиком.
— Ладно, девушки, вы обе на сегодня свободны, — Елизавета захлопнула журнал. — Адель, жду тебя завтра в то же время.
Вика молча встала, одним плавным движением подхватила свой кожаный тренч со спинки стула. Адель медленно начала собирать сумку, кожей чувствуя каждое движение Николаевой. Внутри сумки, в тетради, всё еще лежало письмо. Dear Victoria.
Они вышли из кабинета одновременно. Тяжелая дверь захлопнулась за ними, оставив уютный свет Елизаветы позади. В коридоре центра было пусто и прохладно.
Адель закинула сумку на плечо, сердце колотилось где-то в горле. Николаева шла чуть впереди, её берцы тяжело и ритмично стучали по плитке, а длинные полы кожаного тренча развевались, как крылья огромной птицы.
Блять. Вот он, момент.
— Николаева! — не выдержала Адель, и её голос в пустом коридоре прозвучал неожиданно звонко.
Вика остановилась у самого лифта. Она медленно, очень медленно обернулась. Её лицо было наполовину скрыто в тени, но янтарные глаза блеснули в полумраке. Она приподняла одну бровь, не говоря ни слова, и просто ждала. Всем своим видом она снова транслировала: «Ну давай, удиви меня».
Адель подошла вплотную, чувствуя, как расстояние между ними сокращается до критического. Теперь, когда они стояли в пустом коридоре нос к носу, разница в росте стала очевидной. Вика была выше — стройная, статная, она смотрела на Адель сверху вниз, и в этом взгляде больше не было ледяного безразличия.
Напротив, там горел почти бешеный интерес, смешанный с какой-то покровительственной нежностью.
— Ты крутая, — выдохнула Адель, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Неплохой уровень.
Вика по-доброму ухмыльнулась. Уголок её губ приподнялся, обнажая какой-то совсем другой, не «экзаменационный» характер. Она медленно засунула руки в карманы своего кожаного тренча, отчего плечи стали казаться еще шире.
— Какая ты смешная, малая, — голос Вики в тишине коридора прозвучал непривычно мягко, с той самой хрипотцой, которая до этого слышалась только в её английском. — Не злись, если я вдруг не так посмотрела, когда ты подсказывала. Не люблю, когда меня поправляют. С детства это бесит, пунктик такой.
Она сделала шаг еще ближе, так что Адель почувствовала исходящий от неё холод питерской улицы и терпкий аромат табака. Вика чуть наклонила голову, рассматривая воротничок шоколадного поло.
— Но тебе можно, девчонка в Ральф Лоран, — Вика подмигнула ей янтарным глазом, и Адель показалось, что в коридоре вышибло все пробки. — Удачи.
Это «удачи» прозвучало так легко и окончательно, будто Вика уже поставила точку в их сегодняшнем знакомстве. Она развернулась на каблуках своих тяжелых берцев, и лифт за её спиной со звонком открыл двери.
Адель застыла на месте. «Удачи»? Серьезно?
Это слово жгло хуже любого оскорбления. Оно звучало так, будто Николаева сейчас просто уйдет в свой мир закатов на Петроградке, ЛСП и безупречного синтаксиса, оставив Адель здесь, в этом стерильном коридоре, задыхаться от собственного восторга.
Николаева слишком сильно въелась ей под кожу. Она проросла там за эти пару часов, заполнив собой всё пространство. Отступить сейчас, позволить ей просто уехать — значило проиграть самую важную битву в жизни. А Шайбакова не привыкла проигрывать.
Вика зашла в лифт и нажала на кнопку первого этажа. Она не смотрела на Адель, она просто стояла, глядя на закрывающиеся створки, прямая и недосягаемая, как ожившая черная статуя.
— Подожди! — Адель рванулась вперед, в последнюю секунду вставляя ногу между дверями лифта.
Створки с неприятным лязгом разошлись. Вика подняла глаза. В них промелькнуло удивление, которое тут же сменилось тем самым хищным, азартным блеском. Она молчала, ожидая, что будет дальше.
Адель зашла внутрь лифта, вставая прямо напротив неё. В тесном пространстве кабины «аура» Вики стала просто невыносимой. Она давила на плечи, заставляла сердце биться где-то в районе горла.
— «Удачи» — это слишком просто, Николаева, — Адель дерзко вскинула подбородок, глядя прямо в янтарную бездну напротив. — Ты еще не видела мою устную часть.
Вика медленно облокотилась на зеркальную стену лифта, скрестив руки на груди. Тренч скрипнул.
— Неужели? — она снова ухмыльнулась, и на этот раз в её взгляде было что-то, от чего у Адель окончательно перехватило дыхание. — И когда же мне выпадет такая честь, Шайбакова?
Адель залезла в сумку, выудила оттуда ту самую тетрадь и, не глядя, вырвала из середины лист. Тот самый. С идеально выведенным заголовком. Она протянула его Вике.
— Прочитай дома. Там всё по теме «Relationships», как ты любишь.
Лифт дернулся и начал движение вниз. Вика медленно взяла лист двумя пальцами, мельком глянув на верхнюю строчку.
«Dear Victoria...»
Адель увидела, как её зрачки на мгновение расширились. Ухмылка исчезла, уступив место странному, напряженному вниманию.
— Посмотрим, — тихо ответила Вика, пряча лист во внутренний карман тренча, прямо к сердцу. — Надеюсь, там нет ошибок в временах.
Двери лифта открылись на первом этаже. Вика вышла первой, но на этот раз она обернулась. Она ничего не сказала, просто посмотрела на Адель долгим, тяжелым взглядом, который обещал, что это «удачи» было только началом.
Адель осталась стоять в лифте, чувствуя, как по венам течет чистый адреналин. Игра началась. И судя по тому, как Вика спрятала её письмо, пешки на доске больше не принадлежали никому.
Теперь на поле остались только два короля.