Часть 1
— Аделька, солнышко, мне кажется, ты издеваешься надо мной, — голос Елизаветы, репетитора по английскому, прозвучал устало, но с ноткой недовольства.
Её взгляд, обычно полный энтузиазма, сейчас был прикован к раскрытой тетради Адель, где неровные строчки почерка словно пытались ускользнуть от внимания.
— Ты можешь в тысячу раз лучше, но опять допускаешь эти глупейшие ошибки в письме. Правда, Бен тебе в жизни не ответит, даже если ты будешь молить его: "write back soon..."
Елизавета тяжело вздохнула, качая головой. Адель знала, что она умна. Знала, что английский — её конёк, что на экзамен она может получить заветную многими сотню баллов. Но было одно «но». К семи часам вечера, после долгих часов в школе, где она, в отличие от многих, должна была «отсидеть» семь уроков ради уважения учителей и безупречного аттестата, после математического репетитора, скомканного времени на домашку где-то в перерыве, на английский сил просто не оставалось. Её мозг, словно исчерпавший все ресурсы, отказывался воспринимать новую информацию. Ей приходилось слушать одно и то же уже месяц, с сентября. Present Perfect, письмо Бену, ненавистная устная часть — всё это звучало как заунывная мелодия, которую она знала, но не хотела, да и не успевала, решать.
— Адель, ты меня слышишь? — Елизавета снова обратила к ней свой вопросительный взгляд, полный разочарования. — Ну как можно допускать такие элементарные ошибки? Боже мой...
Адель лишь криво усмехнулась. Зачем возлагать на нее такие надежды? Ей бы просто сдать эти экзамены на 70+, а там, если что, родители помогут. Родители, конечно, люди влиятельные, но любовь Адель к ним, вернее, их любовь к ней, всегда была напрямую связана с её достижениями. Олимпиадница, победительница конкурсов, обладательница целой коллекции грамот — всё это было так предсказуемо, так... скучно. Она закрыла глаза, представляя, как сидит в своей комнате, залитой мягким светом вечерней лампы, и пытается сосредоточиться на строчках письма, которое ей никогда не захочется писать. Но даже эта мечта казалась невыполнимой.
Елизавета положила руку на её плечо:
— Солнце, я знаю, ты можешь. Но тебе нужно приложить чуть больше усилий. Представь, что это последний рывок. Последний шаг к твоей цели.
Адель приоткрыла глаза. Цель. Её единственная цель сейчас – добраться до кровати. А потом, может быть, она сможет отдохнуть. Или нет. Ведь завтра снова школа, снова уроки, и снова вечерний «экзамен» с Елизаветой, где ей снова предстоит изображать прилежную ученицу, стремящуюся к покорению английского языка. Скукота смертная.
— Адель, почему ты так игнорируешь групповые занятия? — Елизавета взяла со стола карандаш и постучала им по тетради. — Ну так же проще увидеть чужие ошибки, учиться на них в конце концов, тебе это точно поможет.
Адель внутренне скривилась. Она действительно любила учиться на чужих ошибках, отыскивать их с каким-то маньякальным удовольствием и, если представится случай, поправлять других. Но собственные ошибки, да ещё и озвученные вслух, да ещё и прилюдно исправляемые — вот это было самое ужасное чувство на свете. Чувство, похожее на то, когда твоя идеально отполированная витрина вдруг даёт трещину на всеобщем обозрении. Стыд, помноженный на унижение. И зачем ей это?
— Ну-у... даже не знаю, — протянула Адель ту же самую заунывную песню, имитируя глубокую задумчивость. Хотя она прекрасно знала, почему не хочет. Не хотела быть уязвимой. Не хотела, чтобы её видели неидеальной.
Учительница, кажется, прочла в её глазах не задумчивость, а скорее полное отсутствие желания. Она ещё раз разочарованно пробежалась взглядом по тетради Адель, вздохнула и наконец отдала ей потрепанную общую тетрадь.
— У меня на тебя такие планы, Адель. Такие надежды. Ты можешь сдать на самые высокие баллы, я уверена. Ты одна из немногих, кто на это способен. Наверное, лучше тебя только Вика. Вот на вас двоих я и надеюсь, вы можете. Особенно ты, оставь свою лень... — Елизавета на мгновение задумалась, будто взвешивая что-то. — Вот именно поэтому тебе надо на групповые. Там Вика бы тебя просто вбила своей аурой мотивации учить английский. Ну, или может быть, у тебя хотя бы появился интерес кого-то обойти и стать лучше, чем кто-то.
Она опять тяжело вздохнула, уже в который раз за вечер. Вика. Это имя Адель Шайбакова слышала уже не впервые. Елизавета всегда произносила их имена вместе, когда речь заходила о своих учениках-высокобальниках, о тех, кто мог бы принести ей повод для гордости. Только Виктория, наверное, в отличие от самой Адель, действительно горела этим. Горела идеей английского, мечтой, которая вела её вперёд. Адель же сдавала английский лишь для аттестата. Для галочки. Для поддержания того самого идеального фасада. Она даже толком не знала, куда хочет поступать, что будет делать после школы, какой путь выбрать. Её жизнь была идеальной картинкой без чётко прорисованного горизонта. Скукота смертная, и даже Вика с её "аурой мотивации" вряд ли могла бы её расшевелить.
— В общем, ты свободна, можешь идти, — Елизавета посмотрела на часы. — Но нам надо написать пробник. Мы писали их слишком мало в этом месяце.
— Ну нет, опять пробник, — вырвалось у Адель, и она мгновенно пожалела о своём малодушии.
— Да, опять, — тон репетитора не оставлял сомнений. — Приходи тогда... — она полистала свой толстый ежедневник, — завтра в шестнадцать, как раз пока закончишь — уже вечер. У меня группа будет сидеть, но ничего страшного. Просто посидишь и напишешь пробник.
Завтра в шестнадцать. С группой. Елизавета говорила, что ничего страшного, но для Адель это означало одно: она снова окажется на «витрине», где каждый вздох, каждый неправильный глагол будет выставлен на всеобщее обозрение. Скукота смертная. И ужас.
***
Адель наскоро подобрала свою лёгкую, но тёплую куртку с вешалки, натянутой от тяжести дорогих пальто и тренчей, бросила дежурное, почти небрежное «Goodbye, Елизавета!» и буквально вылетела из репетиторского центра. Свежий, промозглый воздух Петербурга мгновенно освежил лицо, унося прочь остатки душной аудитории. Какие групповые занятия ей? Сдалась ей эта Виктория, да и в принципе все, кто туда ходил. Почему-то в представлении Адель, все эти "групповики" были до безумия странными и противными на вид. Такие, на которых не то что смотреть, узнавать не хочется. Зачем ей это? Ведь её мир и без того был переполнен правильными людьми, правильными событиями, правильными путями.
Отойдя на безопасное расстояние от стеклянных дверей, за которыми ещё горел свет в кабинете Елизаветы, Адель достала из кармана элегантную электронную сигарету. Привычное облачко фруктового пара растворилось в вечерней сырости. Она вызвала такси, пока ждала, в голову ударил никотин, и девушка слегка расслабилась, чувствуя, как привычное напряжение дня медленно отпускает. Приехало такси — какая-то красивая машинка, вроде новая, с блестящим кузовом цвета мокрого асфальта. Адель не разбиралась в моделях, но любила ездить на тех, что «где-то видела» или что выглядели покруче, солиднее. Поэтому всегда заказывала минимум комфорт+, да и то в худшие времена, когда другие опции были недоступны или слишком долго ждать. Сегодня был явно не худший день.
Пока они мчались по вечерним улицам до её дома, Адель нашла в Telegram чат с подругой Сашей и начала записывать длинное голосовое сообщение, в котором накопившиеся за день эмоции выплескивались наружу. Голос её звучал низко и устало, но с привычной для неё энергией:
— Господи, Саш, прикинь, она опять мне задала миллион этих сочинений, — в голосе сквозило чистое, незамутнённое отчаяние. — Ненавижу уже этих Бенов, этих Мэри и прочих, кому я должна писать эти дурацкие письма! Ну, господи, мне бы сдать и всё, что она от меня хочет-то, я не понимаю! Ещё и пробник писать завтра. — Она тяжело выдохнула, словно сам воздух был полон этих Бенов и пробников. — У нас пятница, воскресенье и понедельник — это единственные дни, когда нет занятий. А у меня завтра ещё и дополнительное по обществознанию. Ты бы знала, но я впервые хочу, чтобы в пятницу вечером меня убила эта историчка. Вот я что угодно готова сделать, чтоб она просто линчевала меня. Но она же пожалеет меня. Даже если я начну с ней про политику говорить, бред нести, она посмеётся. Просто пиздец.
Адель тяжело выдохнула, выпуская остатки пара и напряжения. Обществознание она почему-то любила больше. Возможно, за харизму той самой исторички, что души в ней не чаяла, видя в Адель не только вундеркинда, но и, возможно, интересную личность. Да и как-то легче ей было выучить экономику, политику, «человек и социум» и далее по списку, чем все эти бесконечные времена и словообразования английского языка. Пока она думала, машина плавно притормозила.
— Вот здесь у ворот остановитесь, пожалуйста, — мило попросила она, будто таксист до этого не слышал её исповеди в голосовом сообщении.
Девушка пошла по пасмурной улице Петербурга. Дорога от кованых ворот с вензелями до подъезда была в основном единственной, по которой она передвигалась пешком. Остальное время — такси или отец. Даже больше не из-за понтов, а из-за хронической нехватки времени, чтобы быть везде и всегда. Зайдя в свою просторную, но какую-то неживую квартиру, Шайбакову встретил её верный пёс, Каспер. Золотистый ретривер с радостным визгом и виляющим хвостом ткнулся мокрым носом в её ладонь. Единственный, кто понимал её в этом огромном, тихом доме. Родителей не было, как обычно. Она уже не удивлялась. С работы они возвращались поздно, порой, когда Адель уже спала.
Героиня, не раздеваясь до конца, швырнула тяжёлый портфель в свою комнату, где он глухо приземлился на мягкий ковёр. Сама направилась на кухню. Быстро найдя готовую карбонару в холодильнике — вероятно, дело рук домработницы — она перекусила, механически проглатывая еду, не чувствуя вкуса. И просто повалилась спать, упав на кровать в той же одежде, что была днём. Потому что больше не хотелось ничего. Ни идеальных оценок, ни восхищения, ни даже мечтать о чем-то. Только сон, только забвение.
***
В пять утра Санкт-Петербург еще не проснулся. Он замер в этой странной, сизой полудреме, когда уличные фонари уже кажутся лишними, а солнце еще не решило, стоит ли оно того, чтобы пробиваться сквозь плотную вату облаков.
Адель открыла глаза и, вопреки обыкновению, не почувствовала желания немедленно зажмуриться обратно. Странно, но она выспалась. Впервые за долгое время гул в голове стих, оставив после себя непривычную пустоту и холодную решимость.
Она села на кровати, спустив ноги на мягкий ковер. Каспер, спавший у изножья, поднял голову и коротко вильнул хвостом, приветствуя хозяйку. В квартире было тихо — родители, скорее всего, уже уехали на ранние встречи или еще не вставали, что для их графика было редкостью.
Адель подошла к рабочему столу, щелкнула выключателем настольной лампы. Маленький островок теплого света выхватил из темноты стопку тетрадей и раскрытый учебник. Предстоял «Бен». Снова. Эти бесконечные письма другу по переписке, который в представлении Адель был самым занудным существом во вселенной.
Она взяла ручку, открыла чистую страницу и замерла. Рука сама вывела: «Dear Victoria...»
Адель замерла, глядя на это имя. В голове эхом отозвался голос Елизаветы: «Лучше тебя только Вика... вбила бы тебя своей аурой мотивации...». Эта мифическая Виктория, идеальная ученица, золотой стандарт репетиторского центра, начала всерьез раздражать Шайбакову. Ей захотелось узнать, что же это за суперженщина, которой ее попрекают уже не первый месяц.
Письмо было заброшено. Адель взяла телефон.
Экран обжег глаза яркостью. Она зашла в соцсети Елизаветы — репетиторша была женщиной активной и открытой. Найти список ее учеников не составило труда, их было немного, тех самых «избранных», которых она вела к стобалльным результатам.
Поиск занял от силы минут десять. Среди однотипных профилей с фотографиями учебников, стаканчиков кофе и селфи в школьных туалетах, один аккаунт выделялся своей стерильностью.
«Victoria Nikolaeva». Никаких лишних слов в описании. Никаких сторис.
Адель зашла на страницу. Она была почти пустой. Лишь один одинокий пост, опубликованный пару месяцев назад. На фото — закат. Глубокий, кроваво-оранжевый, уходящий в тяжелые тучи. Местность показалась Адель до боли знакомой — кажется, это был вид с одной из крыш в районе Петроградки, где сама Шайбакова любила бывать в те моменты, когда «идеальный фасад» начинал трещать.
Под фото — подборка треков. ЛСП и Anacondaz.
«Надо же, у "идеальной Вики" есть вкус к депрессивному русскому рэпу», — подумала Адель, криво усмехнувшись. Это никак не вязалось с образом олимпиадницы-зубрилы, который рисовала Елизавета.
Движимая каким-то маньяческим любопытством, Адель скопировала юзернейм и вставила его в поиск Телеграма. Удача.
Профиль в ТГ был таким же лаконичным. Вместо фото — просто серая буква «V» на черном фоне. И статус на английском, который Адель перевела мгновенно, даже не задумываясь о временах и артиклях:
«The fewer people you have in your life, the better your life becomes» — «Чем меньше людей в твоей жизни, тем лучше твоя жизнь».
— Ну да, точно она, — прошептала Адель в пустоту комнаты, выпуская облачко пара из электронной сигареты, которую нашла в ящике стола. — Кто же еще мог сидеть за таким унылым профилем с заумной цитатой.
Она откинулась на спинку стула. Образ Виктории начал обретать плоть. Это не просто «мотивация», это холодный, отстраненный профессионал, который, судя по всему, презирал социальное взаимодействие так же сильно, как Адель — неправильные глаголы.
«Интересно, — подумала Шайбакова, глядя на серую аватарку. — Каково это — вбивать кого-то своей аурой?»
Завтра в шестнадцать ноль-ноль ей предстояло это узнать. Пробник с группой. «Витрина». И где-то там, среди других странных «групповиков», будет сидеть эта V.
Адель снова посмотрела на тетрадь, где красовалось «Dear Victoria». Она не стала зачеркивать. Она начала писать письмо, но теперь оно не было адресовано призрачному Бену. Это был вызов, зашифрованный в стандартные фразы английского экзамена.
Скукота смертная начала потихоньку отступать, уступая место азарту. Ей вдруг очень захотелось увидеть, как треснет эта «идеальная витрина» Виктории Николаевой при личной встрече.
***
Прошло два часа. Стопка исписанных листов на краю стола выглядела внушительно — непривычный для Адель результат продуктивности. В комнате стало светлее; утренние сумерки окончательно вытеснили ночную тьму, окрасив стены в холодный стальной оттенок.
Адель откинулась на спинку стула и притянула к себе тот самый лист. «Dear Victoria». Эти два слова, выведенные каллиграфическим, почти неестественно ровным почерком, казались инородным телом среди остальной писанины. Они мозолили глаза, вызывая странную, колкую полуулыбку.
Обычно она писала письма на автомате, представляя вместо адресата безликое пятно. Но сейчас в голове начал выстраиваться образ. Противоречивый, как и сама Адель.
— Идеальная девочка с мертвым профилем, — негромко произнесла она, рассматривая закругления буквы «V».
Сочетание было действительно странным. Елизавета описывала Викторию как некий интеллектуальный танк, как эталон дисциплины и знаний. Такие люди обычно пахнут старыми книгами, глажеными воротничками и высокомерием. Они слушают Моцарта (в лучшем случае) или аудиокниги по саморазвитию.
Но ЛСП? Anacondaz? Это была музыка надлома, музыка тех, кто видит изнанку этого мира и не питает иллюзий. Это были тексты про зависимости, про разбитые надежды, про иронию над собственной болью.
«Значит, ты не просто зубрила, Виктория Николаева», — подумала Адель, вертя в пальцах ручку. — «Ты либо очень хорошо притворяешься перед Елизаветой, либо твоя "аура мотивации" — это просто способ сбежать от того, о чем поет Олег ЛСП».
Адель представила её: возможно, тугой пучок, очки в строгой оправе и ледяной взгляд. Но теперь к этому образу добавились детали: наушники, скрытые под волосами, и те самые закаты на крышах Петроградки. Человек, который пишет статус «чем меньше людей, тем лучше», явно не стремится к светским беседам на групповых занятиях. Она, должно быть, сидит там как истукан, выжигая пространство своей идеальностью, и презирает каждого, кто допускает ошибку в артикле.
Внизу послышался шум — родители начали движение. Пора было собираться в школу, «отбывать срок» перед тем самым решающим вечером.
Адель аккуратно вложила письмо Виктории в самую середину тетради. Оно стало её маленьким секретом, её личным пропуском в сегодняшнее противостояние. Ей вдруг стало нестерпимо интересно столкнуть этот «идеальный стандарт» с реальностью.
«Ну что ж, Виктория, — Адель встала и подошла к зеркалу, поправляя растрепанные после сна волосы. — Посмотрим, насколько твоя аура окажется прочнее моей витрины».
Шайбакова впервые за долгое время не чувствовала усталости от предстоящего дня. У нее появилась цель. И эта цель была гораздо интереснее, чем сдача ЕГЭ. Она хотела понять, что скрывается за одинокой буквой «V» в Телеграме.
***
— Сашка, ну вот как она может быть такой противоречивой? — Адель в сотый раз прокручивала в голове скриншоты из Телеграма, пока они с Сашей медленно записывали какие-то формулы с доски. — Меня слишком манят мысли о настолько интересном человеке. Идеальная английская леди днем и фанатка «Анархо-туризма» ночью. Это же... ну, согласись, это ненормально.
Саша закатила глаза так сильно, что, казалось, еще немного — и она увидит собственный мозг.
— О господи, Адель, у тебя каждая девушка, что хоть чуточку выделяется из толпы, — «интересная». Ты только пару недель назад забыла о той, боже, как ее зовут... Вера? Да, в принципе, без разницы. Она тоже была «не такой», «интересной», «особенной» и далее по списку твоего воображения.
— Ццц, Александра, какая ты зануда, — Адель скривилась, будто лимон съела. — Не сравнивай. Вера просто пыль в глаза пускала. Обычная гопота из Купчино, которая выучила пару пафосных фраз. А тут — Вика. Вика, понимаешь? Ее Елизавета ставит в пример. Елизавета! Которая считает нас всех интеллектуальным планктоном.
Их душевный разговор в заднем ряду класса физики был беспардонно прерван. Марина Александровна, женщина лет пятидесяти с вечно усталыми, но понимающими глазами, стояла прямо перед их партой. В ее взгляде не было злости — она давно поняла, что Адель Шайбакова не горит учебой примерно с седьмого класса, а физику посещает исключительно как дань уважения школьным стенам.
— Адель, раз ты так увлечена беседой, напомни нам, пожалуйста, закон Ома, — спокойно попросила учительница.
Адель замерла, судорожно пытаясь выудить из памяти хоть что-то, кроме текста песни «Девочка-пришелец».
— Денег нет — сиди дома, — едва слышно прошептала ей на ухо Саша.
Лицо Адель моментально расплылось в глупой, почти детской улыбке. Она кашлянула, пытаясь подавить смех, который так и норовил вырваться наружу.
— Извините, Марина Александровна... — Адель подняла на нее свои разноцветные глаза, в которых сейчас читалось чистосердечное «я понятия не имею, о чем вы». — Наверное, я сегодня не в том состоянии, чтобы формулировать физические законы.
Учительница лишь вздохнула и вернулась к доске. Она не стала настаивать — Шайбакова была из тех учеников, кого проще оставить в покое, пока они не начали философствовать вместо решения задач.
Весь остальной день прошел странно и болезненно спокойно. Школа словно поставила себя на «паузу». На алгебре они решали новые типы задач, и Адель, на удивление, даже что-то поняла. На географии их класс погрузили во мрак, чтобы показать скучнейший документальный фильм про Сибирь — Адель честно пыталась смотреть, но мысли постоянно возвращались к серой аватарке с буквой «V». Даже тест по истории, который обычно превращался в пытку, сегодня показался слишком легким.
Эта тишина пугала. Адель чувствовала себя как перед грозой. С каждой минутой, приближавшей ее к шестнадцати ноль-ноль, внутри натягивалась какая-то невидимая струна.
«Скукота смертная», — думала она, глядя на экран проектора, где бесконечные снега Сибири сменяли друг друга. — «Но скоро начнется самое интересное».
В сумке, среди кучи тетрадей, лежало письмо, адресованное Виктории. И Адель знала, что этот пробник она не забудет никогда. Даже если завалит все артикли в мире.
***
Обществознание всегда было территорией Адель. Здесь она чувствовала себя уверенно, щелкая экономические циклы и политические режимы как орешки. Но сегодня кабинет превратился в зал ожидания.
Ручка Адель жила своей жизнью. Обычно на полях ее тетради расцветали сложные узоры, глаза с густыми ресницами или детализированные наброски Каспера. Но сегодня тетрадь превратилась в полигон для одной-единственной буквы. V.
Она выводила её острыми углами, потом закругляла, превращая в готический символ, потом рисовала совсем крохотные «v», рассыпая их между строчками. А в голове, как зацикленный плейлист, крутились мотивы Анакондаз и ЛСП.
«Хм, — подумала Адель, выводя очередную галочку. — Если ей заходит такой вайб, что там еще в плейлисте? Макс Корж? Под него круто страдать на крышах. Или Нойз — это база для тех, кто любит подумать. Лизер... ну, может быть. А Гон Фладд?»
Она представила чопорную Викторию из рассказов Елизаветы, которая под «Сахарного человека» GONE.Fludd делает вид, что ей всё равно. Эта картинка заставила Адель невольно хмыкнуть.
— Аделька, девочка моя, расскажи нам, что ты там в двадцать первом задании написала? — Напористый, но необычно мягкий голос исторички разрезал тишину кабинета.
Адель вздрогнула и сфокусировала взгляд на тетради. Пусто. Точнее, совсем не пусто — страница выглядела так, будто на ней тренировался каллиграф-самоучка, помешанный на букве «V». Никакого анализа графика спроса и предложения. Только буквы.
Она быстро взглянула на задание в КИМе. Чёртов график. Цена растёт, предложение падает... или наоборот? В голове был кисель из рэп-цитат и предчувствия вечера.
— Я... я не успела еще, извините, — Адель быстро прикрыла ладонью самую крупную «V».
— Какая-то ты потерянная сегодня, Адель. Всё хорошо?
Учительница истории была легендой школы. Она могла довести до слез сарказмом или орать так, что стекла дрожали в соседнем крыле. Но сейчас она смотрела на Шайбакову серьезно, почти с тревогой. Без привычного стеба. И это было хуже всего.
По классу прошел шепоток. Все обернулись. Внимательные взгляды одноклассников впились в Адель. Обычно она была «витриной» — безупречной, яркой, энергичной. А сейчас сидела с разрисованной тетрадью и туманным взглядом. Если даже историчка это заметила, значит, маска Адель дала не просто трещину, а разлетелась вдребезги.
— Не, не всё хорошо, — Адель вздохнула и провела рукой по лицу, пытаясь отогнать наваждение. — Я устала просто. Эти экзамены, пробники... Сил уже нет. Каникулы жду, как спасения.
— Понимаю, — учительница кивнула, но взгляд ее остался внимательным. — Но ты не перегори раньше времени. Отдохни в выходные.
Адель кивнула, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Ей не хотелось сочувствия. Ей хотелось, чтобы время ускорилось. Чтобы стрелки часов наконец показали четыре часа дня и она увидела ту, из-за которой её тетрадь по обществознанию превратилась в черновик фаната-сталкера.
Остаток урока она сидела неподвижно, уставившись в окно на серый питерский дождь. До встречи с «аурой мотивации» оставалось всего несколько часов. И Адель чувствовала, что этот пробник по английскому будет самым важным экзаменом в её жизни. Экзаменом на прочность её собственного идеального фасада.
***
Сразу после обществознания Адель буквально вылетела из школы, едва не задев плечом зазевавшегося первоклассника.
Это было странно. Обычно она была эпицентром любого движения: пошутить с историчкой, пока та собирает карты, обсудить с девчонками в раздевалке чьи-то новые кроссовки, записать Саше кружочек в Телеграм с вопросом: «Ну что, биологичка еще не сдохла? Жду тебя, пошли хавать». Сегодня всё это казалось каким-то белым шумом. Все люди в коридорах будто превратились в размытые пятна, не заслуживающие внимания.
Адель дернула молнию куртки и с каким-то остервенением вставила в уши оба наушника. До упора. Обычно она всегда оставляла одно ухо свободным — ей жизненно важно было контролировать пространство, слышать обрывки чужих фраз, звук приближающихся машин, ритм города. Контроль был её второй кожей. Но сегодня мысли внутри черепной коробки детонировали с такой силой, что внешний мир стал просто мешать.
В плейлисте заиграли «Щенки». Максим Тесли со своим надрывным, грязным вокалом идеально попадал в состояние.
«Интересно, Вика слушает их?» — пронеслось в голове.
Это было бы слишком смело для «идеальной ученицы», но чертовски подходило под тот эстетичный закат на Петроградке. Петроградка... Недурно. Район для тех, у кого в крови намешаны старые деньги, высокие потолки и хроническая меланхолия. Не просто район — стиль жизни.
— Сука, да что ж такое... Опять я думаю про неё, — прошипела Адель сквозь зубы, чувствуя, как холодный питерский воздух обжигает легкие.
Вдох. Выдох.
Перед глазами стояла серая буква «V». Анакондаз, ЛСП, кровавый закат, безупречный английский. Образ складывался в какой-то невыносимо притягательный пазл. Адель злилась на себя: её всегда бесили люди, которые занимали слишком много места в её голове без официального на то разрешения.
Блять, это просто какая-то девчонка из группы по английскому. Просто Николаева. Но почему-то от одного этого имени внутри всё натягивалось, как струна перед обрывом.
До шестнадцати ноль-ноль оставалось всего ничего. Адель ускорила шаг, почти переходя на бег. Ей нужно было зайти домой, смыть с себя этот липкий школьный день и подготовиться к встрече с той, кто уже успел разрушить её внутренний покой, даже не поздоровавшись.
В голове пульсировал бит, а в мыслях крутилось только одно: сегодня эта «витрина» либо засияет по-новому, либо разлетится к чертям собачьим. И Адель была готова к обоим вариантам.
— Ебанная Николаева... — выдохнула Адель вместе с облачком пара.