Глава 6. Хрупкий Рай.
***
Роуз знала толк в выборе поражающих дух декораций.
Утром, когда свинцовая усталость перелета и жгучая ломота в плече наконец отступили, Лэйн показалось, что она умерла и получила внеочередной пропуск в рай.
Первое, что она почувствовала — теплый, соленый бриз, пробравшийся в комнату сквозь приоткрытую дверь балкона. Солнечные лучи, просеянные через тончайший шелк занавесок, ложились на пол мягкими полосами. Как только ступни коснулись теплого паркета, Лэйн замерла. Занавески лениво вздымались от ветра, приоткрывая вид, от которого перехватывало дыхание: насыщенная, почти ядовитая бирюза Средиземного моря, резкие очертания изумрудных скал и бесконечное, пронзительно синее небо без единого намека на смог Шанхая.
Когда ноги ступили на нагретый кафель балкона, Лэйн невольно затаила дыхание. Всё вокруг казалось слишком ярким, выкрученным на максимум, будто кто-то наложил на реальность инстаграмнный фильтр. Бирюзовая вода внизу притягивала взгляд, а ослепительно белые перчатки патрульной гвардии, неспешно прогуливающейся по набережной, казались вырезанными из бумаги. До слуха долетал гипнотический перезвон такелажа — металлический, тонкий звук сотен мачт, покачивающихся в порту Фонвьей. Этот лес из углепластика и титана стоил больше, чем бюджеты нескольких команд из нижней части таблицы.
В нос ударил аромат свежей выпечки и дорогого кофе, поднимающийся из кофейни на первом этаже. Это был запах роскошной, а главное — спокойной жизни, в которой не нужно было бороться за каждый дюйм пространства. Можно было просто жить, прогуливаться по начищенным до блеска набережным с маленькой собачкой в руках, и дорогой сумкой от известного бренда на плече.
Внутри квартиры пиарщицы не оказалось. Лэйн, прихрамывая от непривычной мягкости пола, двинулась по минималистичному, пугающе слаженному интерьеру. Глаза бегали от абстрактных картин в тонких стеклянных рамах — в их линиях Лэйн невольно видела траектории апексов и зоны торможения — до девственно-белых диванов в центре гостиной. Кухня, совмещенная с залом, сияла холодным металлом и полированным камнем.
На каменном острове, заменявшем стол, Лэйн нашла записку. Острый, размашистый почерк Роуз на плотной бумаге выглядел как отдельный вид искусства, который стоило поместить в раму и повесить на стену:
Ушла на встречу, буду ближе к обеду. Внизу отличная кофейня, а на соседней улице — аптека, если вновь напомнит о себе ключица. Не скучай! Р.
— Если она думала, что я выйду отсюда, то зря. Я даже не помню, где здесь выход, — пробормотала Лэйн, чувствуя себя инородным телом в этой стерильной чистоте.
Она заглянула в холодильник — там было ожидаемо пусто. Пара бутылок воды элитного бренда и патчи для глаз. Лэйн всерьез засомневалась, что на этой роскошной кухне хоть раз по-настоящему готовили. Плита блестела так первозданно, будто её установили только вчера, превратив в очередной дорогой предмет интерьера, к которому страшно прикоснуться.
В этой квартире пахло пионами и парфюмом Роуз, но совсем не пахло жизнью, к которой привыкла Лэйн. Здесь не было места маслу под ногтями или грохоту гайковерта. Только тишина, прерываемая криками чаек и ощущением, что её боевые раны — это единственное настоящее, что она привезла с собой в этот безупречный мир.
Ее новая, идеальная реальность которая начинала ей нравится, разбилась вдребезги, когда осознание упало на плечи ледяным, тяжелым грузом: Чарли. Я обещала позвонить ему вечером... два дня назад.
Еще в другой жизни, до того, как Шанхай превратился в пепел.
Лэйн спохватилась, едва не задев высокую керамическую вазу с сухоцветом, стоявшую у двери — в этом стерильном интерьере любая деталь казалась препятствием. Она бросилась к неразобранному рюкзаку, судорожно выудила телефон и замерла: мертв.
Перелет в Европу, смена часовых поясов и бесконечный гул турбин выбили её из ритма настолько, что, оказавшись в квартире, она даже не нашла сил поставить гаджет на зарядку. Она просто рухнула в душ, а потом — в холодный хлопок постели, забыв о существовании всего мира.
Когда экран наконец ожил, он взорвался. Бесчисленное количество пропущенных, сообщений, уведомлений... По телу прокатилась холодная волна стыда. Держа телефон дрожащими пальцами, она мысленно умоляла Чарли: Только не покупай билет. Только не делай глупостей ради меня. Не ради меня.
— Лэйн! Черт возьми, ты где?! -
— выкрикнул Чарли, едва подняв трубку. Звук его голоса, приправленный фоновым шумом гаража и далеким гулом автострады Остина, заставил её уронить лицо в ладонь. Ей хотелось спрятаться от этого звука, как от приговора.
Она молчала, слушая его тяжелое дыхание, и каждое слово Чарли ложилось на её совесть новым слоем пыли.
— Я в Монако. Все в порядке, — голос Лэйн звучал тише обычного, почти извиняюще.
— В Монако? Что? Что ты там делаешь? — В его интонации была не просто злость, а та самая горечь человека, которого оставили разгребать завалы. Она бросила его. Бросила Морти. Бросила всё, что они строили по кирпичику.
Я не бросала... Так сложились обстоятельства, — попыталась оправдаться она перед собой, но внутренний голос ядовито огрызнулся: Ага, расскажи это ему.
— Гонку в Сузуке отменили, Чарли. Там землетрясение, трасса повреждена, логистика мертва... — Она говорила сухими фактами, пытаясь отгородиться ими, как щитом, но Чарли резко перебил её:
— Почему ты не прилетела домой? Почему не предупредила? Лэйн, я тебя не узнаю.
Эта фраза ударила под дых сильнее, чем ремень безопасности в момент столкновения с барьером. Лэйн сжалась, неотрывно глядя в окно. Там, снаружи, ветер лениво перебирал мачты яхт, принося запах моря и дорогой жизни. Здесь она впервые за долгое время дышала полной грудью, и именно этот чистый воздух казался ей сейчас предательством.
— Чарли, я... - Лэйн осеклась. Очередная ложь застряла в горле, колючая и горькая. Глаза защипало. Она глубоко вдохнула, пытаясь удержать истерику, которая подступала к самому горлу.
— Я думал, с тобой что-то случилось. Ты ведь так и не перезвонила мне после гонки. Я знаю тебя, Лэйн: ты будешь врать до последнего, что у тебя всё в норме, — он шумно выдохнул, остывая, и продолжил тем самым мягким тоном, который всегда действовал на неё обезоруживающе: — Я знаю, как тебе тяжело. Вся эта новая жизнь... но не смей мне лгать. Не мне.
На душе скребли кошки. Челюсть мелко дрожала, и Лэйн чувствовала себя липкой от собственной беспомощности. Титановый шунт внутри, казалось, начал издевательски жечь плоть, напоминая о цене, которую она платит за право быть здесь.
— Прости меня, Чарли. Все это... действительно слишком сложно, — хрипло ответила она, чувствуя, как жар поднимается выше. — Я здесь, потому что не могу сейчас вернуться в Остин. Роуз... она пригласила меня к себе. Здесь лучшая физиотерапия, мне нужно восстановиться перед Майами...
— Я понял тебя, Лэйн. Я всё понимаю.
В его голосе было столько усталого смирения, что Лэйн захотелось закричать. Он не верил ей. Он чувствовал, что она выбирает этот сверкающий мир, выбирает Роуз и её стерильный рай, оставляя Остин в зеркалах заднего вида. И самое страшное было в том, что он был прав.
— Я куплю тебе билет в Майами, — неуверенно прошептала она, и эти слова повисли в воздухе, тяжелые и фальшивые, как поддельный бриллиант.
— И пропуск в боксы. Самый лучший. Я же обещала тебе, помнишь?
Она зажмурилась, ожидая его реакции.
Кого ты пытаешься обмануть, Лэйн? Его? Чарли, который собирал тебя по частям после каждой неудачи, который знает вкус твоих слез и цвет твоего страха? Он знает тебя до костей.
Он видит, что этот билет — не подарок, а попытка выкупить собственную совесть. Попытка сказать: Смотри, я не просто бросила тебя в пыли Остина, я пришлю тебе кусочек этого сияющего мира, только не злись.
На том конце провода снова повисла тишина. Но теперь она была другой — пустой и звонкой.
— Билет, значит, — тихо повторил Чарли. В его голосе не было восторга. Только усталость человека, который понял, что его лучший друг теперь говорит на языке Шона. На языке контрактов, бонусов и VIP-пропусков.
— Ладно, Лэйн. Отдыхай. Тебе, видимо, действительно нужно восстановиться.
Когда звонок прервался, Лэйн еще долго сидела, прижимая холодный телефон к щеке. Ей казалось, что вместе с сигналом отбой оборвалась какая-то важная нить, связывавшая её с той Лэйн, которая когда-то мечтала просто чинить машины в гараже, оставив большой автоспорт позади.
Она открыла глаза и снова увидела бирюзовую гладь за окном. Но теперь этот райский вид казался ей декорацией, за которой скрывалась огромная, зияющая пустота. Только теперь, это была ее собственная пустота.
— Блять... — выдохнула Лэйн, запуская пальцы в спутанные после сна волосы и сжимая их до боли, словно это могло вытряхнуть из головы голос Чарли.
Пространство вокруг неё, ещё утром казавшееся райским садом, внезапно схлопнулось. Тяжёлый, липкий груз вины придавил её к полу. Чарли был прав. И это осознание было хуже любой аварии. Стены комнаты, выкрашенные в идеальный жемчужный цвет, начали медленно сжиматься, угрожая раздавить её весом собственного предательства.
Лэйн судорожно пыталась найти причины, по которым ей следовало бы немедленно заказать билет до Остина. Одна её часть — та, что выросла в гараже и привыкла к запаху дешёвого масла — требовала вернуться туда, где всё было честно и понятно. Где не нужно было врать. Но другая часть, более тёмная и жадная до жизни, молила остаться здесь. Впитывать средиземноморский воздух, чувствовать кожей тепло этого невозможного солнца и хотя бы две недели притворяться, что её жизнь не превратилась в руины.
И Лэйн сделала свой выбор. В пользу дорогого кофе из кофейни на первом этаже. Не потому, что она хотела этого кофе, а потому, что она не могла заставить себя снова оказаться в пыли Остина в статусе проигравшей.
Спустившись в лобби, она замерла, подавленная бесконечно высокими мраморными потолками. Начищенный до блеска кафель под подошвами её поношенных кроссовок выглядел почти издевательски. Воздух здесь был густым от ароматов дорогой кожи и парфюма.
Отовсюду слышалась французская и итальянская речь. Эти звуки, как ключи, открыли в памяти запертую дверь. Лэйн невольно вспомнила те два года, когда они жили в Европе. Тогда всё было иначе. Отец и мать продали в Штатах всё, что у них было, лишь бы дать им с Шоном шанс зацепиться здесь, среди лучших начинающих гонщиков мира. Они не шиковали, жили в тесной квартире в среднем районе, но они были счастливы. Родители работали на износ, чтобы оплачивать их карты и покрышки, и всё потихоньку налаживалось...
Лицо Лэйн посерело. Она коснулась ключицы, чувствуя под пальцами холодный металл шунта.
Всё закончилось здесь, в Европе. Её травма. Бесконечные коридоры клиник. Врачи, говорящие на непонятном языке, что операция в Европе стоит целое состояние, а в Штатах — покроется страховкой. И родители снова продали всё. Снова сорвались с места, бросив налаженную жизнь, лишь бы спасти её руку. Шон тогда как раз подписывал свой первый большой контракт, он уже улетал в будущее, а Лэйн... Лэйн стала тем якорем, который потащил семью обратно на дно.
Воспоминание о больничной палате матери - бледное лицо, запах антисептиков и тихий шёпот всё будет хорошо, Лэни — накрыло её с головой. Мама так и не увидела их триумфа. Она сгорела, пока Лэйн пыталась заново научиться держать гаечный ключ.
Захлебываясь в этой вине, Лэйн подошла к стойке. Она чувствовала себя самозванкой в этом холле. Каждое движение стоило ей огромных усилий, будто она тащила за собой все те вещи, которые её родителям пришлось продать ради неё.
***
Бумажный стаканчик обжигал пальцы даже сквозь картонный капхолдер. Лэйн издевательски посмеивалась над собой, вспоминая, как секунду назад пыталась выглядеть своей.
Парень за стойкой, замерший с питчером молока в руках после ее фразы, посмотрел на неё так, будто она только что предложила ему разобрать двигатель болида с помощью кухонного ножа. Он вежливо кашлянул, скрывая недоумение. Лэйн хотела сказать с теплым молоком, а вместо этого попросила кофе с болью.
Что ж, по крайней мере, это было честно. Кофе с болью — это именно то, что ей сейчас подавали на завтрак в Монако.
— Эспрессо с молоком? — мягко переспросил бариста на безупречном английском, и Лэйн, вспыхнув, просто кивнула, забирая свой позор в бумажном стакане.
Выйдя на набережную, она прислонилась к прохладному камню парапета. Солнце уже начало припекать, выбеливая палубы яхт до слепоты. Лэйн смотрела на бирюзовую воду, но видела в ней только отражение собственной лжи.
Физиотерапия... лучшая клиника. Слова, брошенные Чарли, теперь казались липкой паутиной. Никакой терапии не будет. Она просто пряталась здесь, в идеальной тишине жизни Роуз, пока её брат-механик в Остине в одиночку тянул на себе их старую жизнь. Она соврала, чтобы не слышать в трубке его жалости, но теперь эта ложь жгла внутри сильнее, чем титановый шунт в ключице.
Шон был на вершине. Чарли был в гараже. А она зависла где-то посередине, в этом золотом лимбе Фонвьея, не понимая, кто она теперь: гонщик высшей лиги или просто сломанная девчонка, которой повезло иметь влиятельную подругу.
Она сделала глоток обжигающего напитка, чувствуя, как горечь оседает на языке.
Что дальше, Хайнс? Будешь пить кофе, пока не закончатся две недели, или всё-таки найдешь в себе силы признаться, что ты здесь никто?
Она так глубоко ушла в себя, что не сразу услышала тяжелое, размеренное дыхание и ритмичный топот кроссовок по набережной. Кто-то бежал прямо к ней, или мимо нее, разрезая сонный утренний воздух агрессивным, спортивным напором.
Лэйн не оборачивалась, пока тень не накрыла её стакан.
— Не думал, что за сход в гонке так хорошо платят, — раздалось над ухом. — Решила переехать в Монако, Хайнс?
Лэйн ударило током. Она выпрямилась — резко, на одних инстинктах — и медленно обернулась.
Это был просто какой-то день катастроф. Сначала Чарли, потом позор с кофе с болью, а теперь — это.
Почему именно ты? Живущих здесь гонщиков — вагон и маленькая тележка. Норрис, Рассел, Леклер, можно было встретить кого угодно...Но мне повезло, опять.
— Можешь не стараться, Макс, — равнодушно бросила Лэйн, хотя внутри всё клокотало.
— Я здесь в гостях у Роуз.
Он выглядел... обычным. Если чемпиона мира и самого быстрого человека на планете вообще можно было назвать обычным. Простая черная футболка без единого пёстрого логотипа, которые обычно облепляли его гоночный комбинезон, как чешуя. Растрепанные волосы, лицо, раскрасневшееся от жары и долгого бега, капли пота на висках... Но глаза. В них даже сейчас застыл тот самый холодный расчет. Словно он видел набережную как гоночное полотно и уже знал, где совершит обгон.
— Твоей пиарщице по всей видимости отлично платят за скандалы, Хайнс, раз она может позволить себе здесь квартиру, — уголки его губ едва заметно дернулись в ухмылке. Он прищурился от солнца, и этот прищур сделал его взгляд еще более колючим.
Лэйн чуть сильнее сжала стакан. Картон жалобно хрустнул. Чтобы не выдать дрожь в руках, она сделала шаг назад, упираясь поясницей в холодный, шершавый камень парапета.
— Может и так. Я не считаю её деньги, — каждое слово давалось с трудом.
Каждое столкновение с Ферстаппеном казалось тяжелее предыдущего. Лэйн не могла объяснить себе — почему? Почему она его боится? Они делают одно и то же дело, грызут один и тот же асфальт, просто под разными именами команд. Но рядом с ним она чувствовала себя так, будто у неё внезапно сработали тормоза перед самой опасной шпилькой, в которую нужно входить на полном ходу.
Макс сделал полшага ближе. От него исходил физический жар. Запах моря, нагретого бетона и раскаленного тела заполнил всё пространство между ними, вытесняя аромат её кофе.
— Прячешься, значит, — бросил он, кивнув на высотки за его спиной.
— Удобно. Твой PR-агент создала тебе идеальный вакуум. Ни прессы, ни трека, только бирюзовая водичка и кофе.
— Я и не пытаюсь быть на виду. Я не мой брат, — голос рвано подрагивал.
Лэйн отвела взгляд, а внутри всё брызгало ядом: Тогда в Шанхае, на пит-лейн, ты была смелее! Куда делась эта смелость сейчас? Сдулась?
— Ну, конечно, ты не твой брат. Он оказался смышленее, — Макс произнес это так обыденно, будто комментировал погоду.
Лэйн вскинула взгляд. Он был выше, и ей пришлось задрать голову, чтобы встретиться с его глазами — холодными, как арктический лед, несмотря на жару.
— Это оскорбление? — процедила она.
Макс пожал плечами, едва заметно поджав губы.
— Скорее констатация факта. Ты выглядишь на его фоне как серая мышь. Действительно как второй номер. И неважно, как сильно твоя пиарщица пытается тебя украсить.
Лэйн почувствовала, как пальцы, сжимающие стакан, онемели. Она не знала, чего хочет больше: развернуться и сбежать или вылить этот чертов эспрессо ему прямо в лицо, чтобы стереть эту невыносимую, спокойную ухмылку. Её щеки вспыхнули лихорадочным румянцем. Макс замолчал, внимательно наблюдая за этой переменой — ему показалось, что если он скажет ещё хоть слово, Лэйн просто взорвётся прямо здесь, на глазах у всего порта. Но, он должен был признать, что это его бы позабавило.
— Знаешь что, Ферстаппенн? — она вытолкнула слова сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри закипает что-то поопаснее обиды. — Просто продолжай свою тренировку. Или это такая месть твоего PR-отдела за то мое интервью? Просто натравить тебя на меня?
Макс сделал один шаг назад, и Лэйн позволила себе тихо, но глубоко вдохнуть свежий воздух. Но взгляда он не отвел, не усмехнулся. Напротив, он посмотрел на неё так прямо, что Лэйн захотелось зажмуриться от этой интенсивности.
— Это моя личная месть за то твое интервью, если бы они хотели натравить меня, на тебя они бы сделали это на треке, — спокойно произнес он.
В воздухе между ними словно натянулась струна. Лэйн ожидала чего угодно — новой шутки, едкого комментария о её пилотаже, — но не этой обезоруживающей честности.
— По крайней мере, я теперь знаю, что ты его читал, — парировала она, стараясь, чтобы стакан в её руке перестал дрожать.
— Читал, Хайнс. Каждое слово, — медленно произнес Макс, затем холодно добавил: — В следующий раз старайся лучше. И в интервью, и в гонке.
В следующий раз скажу! Скажу какой ты мстительный осел!
— Хороших каникул, — едко бросил через плечо Ферстапенн.
Он вернулся в ритм так легко, будто она была не живым человеком, а просто столбом, у которого он остановился поправить шнурки. Его спина в черной футболке быстро удалялась, становясь всё меньше на фоне ослепительно белых яхт, пока окончательно не растворилась в толпе туристов у порта.
Лэйн стояла неподвижно, вцепившись в свой остывающий кофе. Колени всё ещё предательски подрагивали, а в ушах пульсировал ритм его шагов. Она ждала, когда земля под ногами снова станет твердой, а не качающейся, как палуба тех самых яхт.
— Осел, — уже вслух, едва слышно прошептала она, глядя на пустую набережную.
Лэйн сделала большой глоток эспрессо. Он был горьким, холодным и совершенно не помогал. Монако, которое ещё полчаса назад казалось ей убежищем, внезапно стало территорией где лучше бы ей было остаться в квартире, и не совать нос на улицу.
P.S Вот за Чарли, я бы врезала Лэйн.
Спасибо всем — кто оказался здесь 🤙🏻