Глава 9
Эдвард медленно поднимался по лестнице, опираясь на резное деревянное перило, еле передвигая ноги. Каждая ступень требовала усилий — тело отяжелело так, будто он не спал неделю.
Солнечный свет лился через высокие стрельчатые окна, отбрасывая длинные тени на ковровые гобелены. Выцветшие от времени, но всё ещё хранящие следы былого великолепия, они изображали сцены охоты и эпических битв давно минувших эпох, где рыцари в сверкающих доспехах сражались с драконами и дикими зверями.
Коридоры замка лорда Дорнеля дышали тихой прохладой, пропитанные ароматом пчелиного воска от полированных дубовых полов и свежесрезанных цветов. В глиняных вазах на широких подоконниках слуги расставляли редкие горные лилии, только что принесённые с высокогорных лугов. Эти изысканные растения с нежно-жёлтыми лепестками всегда напоминали принцу тот далёкий день детства, когда лорд Дорнель, увлечённый изучением растений, взял его и Арни с собой на крутые склоны в поисках новых образцов для своей коллекции.
Сам поход Эдварду не понравился — долго и трудно было карабкаться по сложным горным тропам, где камни скользили под ногами, а солнце слепило глаза нестерпимым блеском. Но когда они наконец вышли на высокий луг, усыпанный этими лилиями — целое море золотистых огней, качающихся на ветру среди изумрудной травы, — зрелище запечатлелось в его душе навсегда, поразив своей чистой, почти неземной красотой. Теперь же от их сильного, дурманящего запаха, который заполнял коридоры густым облаком, у принца лишь разболелась голова. Она глухо пульсировала в висках, усиливая раздражение.
Он только что покинул большой зал, где его угощали ужином. Массивный дубовый стол, способный вместить два десятка человек, был накрыт для него одного. Слуги внесли яства на серебряных подносах, расставили их перед принцем с глубокими поклонами и бесшумно удалились. Их шаги растворились в эхе высоких сводов, оставив его в гнетущем одиночестве.
Густой мясной суп с кореньями и ячменём, свежеиспечённый хлеб — румяный и хрустящий, печёные овощи, приправленные травами из замкового сада, и кувшин светлого эля, пенящегося лёгкой золотистой шапкой, способны были пробудить аппетит даже у самого измождённого странника. Но Эдвард ел механически, почти не ощущая вкуса.
Он следил за тем, как ложка погружалась в тарелку, поднималась ко рту, опускалась обратно, ударяясь о край, — и этот мерный звон эхом отдавался в огромном пустом зале.
«Когда я в последний раз нормально беседовал с отцом? — спрашивал он себя, устремив невидящий взгляд на суп. — Месяц назад? Два? Год?»
Император приходил к нему в библиотеку, где Эдвард просиживал дни напролёт за древними манускриптами. Он спрашивал о здоровье, об успехах в науках, иногда садился рядом и делился чем-то — рассказывал о встрече с послами, о новом указе, о проблемах с казной. А Эдвард кивал, изображая внимание, но мысли его блуждали где-то далеко — в страницах книг, в абстрактных теориях, в мире, который существовал только в его воображении.
Рассказ лорда Дорнеля всё крутился в его голове бесконечным повтором — о недовольных аристократах, о тех, кто посчитал отца предателем за мирный договор с южными племенами, о проблемах с военными.
«Знал ли я об этом? Нет. Я даже не подозревал. Потому что никогда не интересовался. Я был слишком погружён в свои книги, в свой уютный мир знаний, где не было места грязной политике и придворным интригам. Отец нуждался не просто в сыне. Ему нужен был союзник, друг, тот, кому можно довериться. А я предпочёл остаться в стороне».
Принц сжал ложку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Перед глазами встал образ Императора, сидящего за своим рабочим столом, склонённого над бумагами, с морщинами усталости на лице.
«Я был рядом, — думал он с горечью, кроша хлеб на мелкие кусочки, — я был рядом каждый день, но по сути оставил его одного среди всех этих волков. Если бы я был внимательнее, если бы я слушал, расспрашивал, вникал в дела страны... Может быть, я смог бы заметить опасность раньше. Увидел бы признаки заговора — странные взгляды придворных, шёпот за углами, внезапные отъезды из столицы. Сумел бы предупредить отца, убедить его быть осторожнее, усилить охрану...»
Но теперь уже было поздно что-либо изменить.
«Какой же я глупец», — с горечью подумал Эдвард, откладывая ложку; аппетит пропал окончательно. Хотя яства были превосходны — горячий суп согрел тело изнутри, а хлеб утолил голод, — ничто не могло развеять ту ледяную пустоту, что поселилась в его груди.
И сейчас, идя по ветвистым коридорам замка, всё, чего жаждал Эдвард, — поскорее провалиться в сон, дабы хоть ненадолго обрести спасение от гнетущих мыслей, что затягивали его в свой безжалостный водоворот, уже начиная сводить с ума.
Слуга, проводивший его, остановился у двери гостевых покоев и почтительно поклонился, прежде чем удалиться. Эдвард толкнул тяжёлую дверь и вошёл в просторную комнату, где воздух уже был согрет небольшим очагом у стены. Прикрыв мягко щёлкнувшую дверь, он устало прислонился к ней спиной, оглядывая комнату.
Обстановка была довольно скромной. Лорд Дорнель никогда не любил чрезмерной роскоши, и это отражалось во всём — от его одежды до убранства замка. Вдоль одной стены возвышался массивный сундук из тёмного дерева, окованный медными полосами с выбитыми на них гербами — явно реликвия былых времён. Рядом — высокий шкаф с резными дверцами, приоткрытыми настолько, чтобы показать стопки сложенного белья.
У противоположной стены стояла широкая кровать с резными столбиками по углам и простым, но добротным покрывалом из шерсти. Никаких балдахинов или вышитых занавесей — лишь тяжёлое одеяло да несколько подушек в льняных наволочках. Из украшений — небольшой гобелен напротив окна да глиняный подсвечник с оплывшей свечой на каминной полке.
Всё здесь дышало практичностью и скромностью — качествами, которые лорд Дорнель ценил превыше показной пышности.
Узкое окно с толстыми каменными откосами, закрытое деревянными ставнями, почти не пропускало света, и комната тонула в лёгком полумраке. Посреди неё, прямо на холодном каменном полу, покрытом толстым ковром из овечьих шкур, стояла большая деревянная бадья — добротная, сколоченная из широких досок. Над ней поднимался густой пар, медленно растворяющийся под высоким потолком.
Вода внутри была почти прозрачной, с лёгким золотистым оттенком — туда явно добавили настой целебных трав. Эдвард уловил знакомый аромат сосновой хвои. Рядом с бадьёй на низкой деревянной скамье лежали аккуратно сложенные белоснежные полотенца из грубого льна, чистая рубашка с вышитым воротником, штаны из плотной ткани и даже новые шерстяные чулки. Всё приготовлено с тщательной заботой — видно было, что слуги замка, верные традиции гостеприимства, постарались, чтобы принц почувствовал себя не беглецом, а долгожданным гостем.
В полумраке комнаты Эдвард различил силуэт за деревянной ширмой, украшенной грубой резьбой в виде переплетённых ветвей и дубовых листьев — кто-то копошился там, что-то перекладывая с тихим шелестом ткани. Должно быть, один из слуг заканчивал последние приготовления.
«Наконец-то», — подумал принц с облегчением, направляясь к бадье. Он уже представлял, как опустится в горячую воду, как смоет с себя весь кошмар этой безумной ночи — дорожную грязь, въевшуюся в кожу, и ту тяжесть, что камнем легла на душу.
— Можете быть свободны, — начал было Эдвард, поднимая руку в жесте благодарности. — Я сам...
Но осёкся, не договорив. Сердце на мгновение ёкнуло от неожиданности. Перед ним стоял не слуга.
Арни, в простой домашней тунике тёмно-синего цвета, с наспех приглаженными волосами, суетился вокруг бадьи, перебирая полотенца. На его лице застыло выражение обыденной заботы, словно ничего страшного не произошло за последние сутки. Он даже тихонько напевал какую-то мелодию и явно не замечал его.
— Арни? — выдохнул Эдвард, невольно отступая на шаг. — Что ты... что ты здесь делаешь?
Фигура вздрогнула и обернулась, выходя из-за ширмы в круг неровного света от очага. Арни был на год младше. Лицо всё ещё сохраняло мальчишескую округлость, но черты уже начали обретать мужественность: высокий чистый лоб, решительный подбородок, карие глаза, смотревшие с неподдельным энтузиазмом. В них не было ни тени того ужаса, который поселился в душе Эдварда.
Арни отложил полотенце и шагнул навстречу, вытирая руки о штаны.
— Эдвард! — воскликнул он с той самой светлой улыбкой, что всегда озаряла его лицо. — Ты поел? Отлично, это первое дело. А я готовлю нам всё необходимое! Смотри, — он указал на скамью, где лежала аккуратная стопка вещей, — я принёс ещё одно полотенце. Мне показалось, что одного будет мало — ты же весь в дорожной грязи. И вот эту рубашку — она из мягкого льна, очень удобная, в ней спать будет хорошо. А ещё... — Он повернулся к окну, где на подоконнике стояла небольшая глиняная фляга. — Масло для кожи! С можжевельником! Кожа потом такая мягкая становится...
Затараторил он, будто боясь, что не успеет что-то сказать. Руки не находили себе места: то складывал полотенце, то разворачивал его, то снова перекладывал на другое место, словно не мог успокоиться.
Эдвард молча наблюдал за этой суетой, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Он понимал — друг пытается отвлечь его от тяжёлых дум, создать иллюзию нормальности. Но эта наигранная беспечность царапала по нервам, как песок в незажившей ране.
— А письма? — резко спросил он, подходя ближе. — Вы написали письма? Разослали гонцов?
Арни отмахнулся рукой, словно от назойливой мухи.
— Всё уже написано, не переживай, — ответил он с той же лёгкостью, с какой говорил бы о заказе провизии или ремонте конюшни. — Отец только что ушёл распоряжаться об их отправке. Гонцы выедут сегодня же ночью — к лорду Хартвигу, к графу Элмару, к барону Сиггурду... Отец составил целый список союзников. Всё будет сделано как надо, не сомневайся.
Он принялся собирать одежду Эдварда, которую подготовили слуги.
— А я еле от него вырвался, чтобы прийти к тебе, — продолжал Арни, морщась. — Знаешь, какой он дотошный? Всё перепроверяет, переспрашивает, переписывает по сто раз.
Потом он резко развернулся, и глаза загорелись тем самым энтузиазмом, что всегда предвещал очередную затею.
— Ладно, не будем об этом! — воскликнул он бодро. — Слуги подготовили тебе воду здесь. Но я подумал — зачем мыться в комнате, когда у нас есть горячие источники во внутреннем дворе? — Он схватил Эдварда за рукав, как в детстве, когда звал играть. — Помнишь их? Мы столько раз туда ходили, когда ты гостил здесь! Сидели под звёздами, разговаривали до утра...
Эдвард конечно помнил. Внутренний двор замка лорда Дорнеля был необычным местом. В отличие от большинства замков, где дворы служили исключительно хозяйственным нуждам — там стояли конюшни, кузницы, склады провизии, — здесь находилось нечто особенное. В северной части двора, прямо у подножия горного склона, поросшего карликовыми соснами, били горячие источники. Целебная вода поднималась из недр земли, нагретая вулканическим теплом древних гор, и стекала в выдолбленные в сером камне бассейны. Пар поднимался от них даже в самые холодные зимние дни, окутывая всё вокруг молочно-белой дымкой.
В детстве Эдвард и Арни проводили там целые часы. Плескались в горячей воде, смеялись, играли в воображаемые морские битвы, строили крепости из гладких камней по краям бассейнов. Тогда это казалось волшебством — зимой сидеть в тёплой воде под открытым небом, наблюдая, как снег падает вокруг и тает, не долетая до поверхности.
Но сейчас это предложение показалось ему неуместным. Даже оскорбительным. Как можно расслабляться и наслаждаться горячими источниками, когда его отец мёртв, брат и сестра в осаде, а империя рушится на глазах?
— Арни, нет, — отрезал Эдвард, раздражённо махнув рукой. — Я не пойду. Мне нужно просто помыться здесь и лечь спать. У меня нет сил на твои... затеи.
Голос прозвучал резче, чем он намеревался, но сдержаться не было сил. Вся наигранная бодрость Арни, вся его суета вокруг полотенец и масел — всё это раздражало до боли, словно друг нарочно не желал понимать серьёзности происходящего.
Арни замер, глядя на него. Несколько мгновений в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в очаге. Потом он медленно покачал головой.
— Нет, — сказал он неожиданно твёрдо, и в голосе впервые прозвучала настоящая решимость. — Нет, Эдвард. Ты не будешь здесь сидеть один, изводя себя мыслями.
Принц удивлённо моргнул.
— Арни, я же сказал...
— Я слышал, что ты сказал, — перебил его друг, и в карих глазах зажёгся тот самый упрямый огонёк, что Эдвард помнил с детства. — Но я не могу позволить тебе просто лежать здесь в темноте, пока всё внутри тебя будет разрываться на части. — Он сделал шаг вперёд, глядя принцу прямо в глаза. — Ты мой друг, Эдвард. И я знаю, что если ты останешься сейчас один, то не уснёшь до самого заката. Будешь просто лежать и думать, думать, думать, пока совсем не сойдёшь с ума.
Он крепто схватил Эдварда за руку.
— Именно поэтому тебе нужны горячие источники, — продолжал Арни с жаром. — Не эта бадья с уже остывающей водой. Настоящая целебная вода прямо из недр гор. Она расслабит мышцы, успокоит нервы. Ты отмокнешь как следует, и тебе действительно станет легче. Поверь мне.
Эдвард стоял, растерянно глядя на него. Он действительно не ожидал такого напора от обычно мягкого Арни.
— Арни, я очень устал, — попытался он ещё раз, чувствуя, как последние силы покидают его. — Правда. Мне нужно...
— Пожалуйста, — перебил его друг, и в голосе прорезались почти молящие нотки. — Просто пойдём. Хотя бы попробуй. Если тебе не понравится — вернёмся сразу же. Я обещаю. — Он заглянул ему в глаза с такой мольбой, словно это было для него важнее всего на свете.
Эдвард колебался. Часть его хотела просто сказать «нет» и выпроводить Арни за дверь, закрыться в этой комнате и провалиться в беспамятство. Но в глазах друга была такая искренняя забота, такое отчаянное желание помочь, что сопротивляться дальше казалось бессмысленным.
Это же Арни. Что на него злиться? Он всегда был таким — упрямым, настойчивым, не принимающим отказов, когда решал, что знает, как лучше.
— Ладно, — буркнул принц наконец, отводя взгляд. — Но недолго.
Лицо Арни просияло — искренняя, почти детская радость озарила его черты, словно он только что выиграл важное сражение.
— Отлично! — воскликнул он, уже направляясь к двери и подхватывая охапку полотенец, одежды и каких-то разноцветных баночек. — Вот увидишь, не пожалеешь! Там сейчас, должно быть, никого нет — все либо спят, либо заняты. Будем только мы вдвоём, как в старые добрые времена!
— Может, позвать слуг? — неуверенно спросил Эдвард, глядя, как Арни балансирует с ношей. — Пусть принесут всё необходимое, подготовят...
— Зачем? — отмахнулся Арни, едва не уронив верхнее полотенце. — Я что, не донесу? Или ты думаешь, я стал таким уж слабаком в университете? — Он обернулся через плечо, ухмыляясь. — Не беспокойся ни о чём. Я обо всём позабочусь.
Эдвард лишь покачал головой, чувствуя, как последние остатки сопротивления покидают его. Да и, если честно, мысль о горячей воде, о паре, о том, чтобы хоть ненадолго забыться в тепле не казалась такой уж плохой.
Они вышли из комнаты, пройдя по залитым солнцем коридорам. Замок лорда Дорнеля уже проснулся: где-то вдали слышался стук копыт в конюшне и приглушённые голоса слуг, но после событий последних дней эта обыденность казалась Эдварду такой хрупкой.
Арни шагал впереди, напевая под нос простую балладу о странствующих рыцарях, что искали славу, а находили лишь смерть. Эдвард вспомнил её, и слова эхом отозвались в памяти. Стопка одежды в руках друга покачивалась в такт лёгким, пружинистым шагам. Пальцы быстро постукивали по сложенным полотенцам в такт мелодии. Плечи свободно двигались под тканью туники, без скованности, что прививают юным аристократам на уроках этикета. Арни небрежно подбросил одну из баночек вверх и легко поймал на лету, не сбиваясь с шага.
Эдвард устало проследил взглядом за летящей баночкой. Ещё вчера он сам был таким же беззаботным. Теперь же смотреть на эту непринуждённость было странно, словно наблюдаешь за человеком из другого мира.
Миновав стражу у дверей — те лишь кивнули, узнав сына хозяина, — они спустились по узкой винтовой лестнице во внутренний двор. Каменные ступени, отполированные до гладкости бесчисленными шагами за долгие годы, холодили даже сквозь подошву обуви. Стены сочились влагой, пропитанной запахом плесени. Арни шёл впереди, придерживая полотенца плечом.
— Почти пришли, — бросил он, оглянувшись через плечо. Голос эхом отразился от стен, хотя Арни наверняка знал: Эдвард помнит эту дорогу наизусть.
Эдвард ничего не ответил, молча следуя за другом, опираясь на холодную поверхность стены, чтобы не поскользнуться на влажных ступенях.
Впереди показалась дверь во внутренний двор, окованная потемневшим от времени железом. Арни упёрся в неё плечом и та распахнулась с протяжным скрипом ржавых петель.
Яркий, утренний свет ударил в лицо. Эдвард прищурился, выходя следом. Солнце уже поднялось высоко, заливая всё мягким золотистым сиянием. Воздух дышал прохладой и свежестью, наполненный ароматами: влажная земля после ночи, терпкая хвоя, сладковатый серный привкус от источников. Двор был вымощен серыми каменными плитами неправильной формы, между которыми прорывался изумрудный мох и мелкие белые цветочки, дрожащие на лёгком ветру.
С трёх сторон возвышались массивные стены замка с узкими бойницами, а четвёртая сторона упиралась в отвесный горный склон. Деревья цеплялись за каменные уступы корнями, их ветви изгибались причудливыми арками.
Но главным сокровищем оставался сад вокруг источников — настоящее чудо в суровом северном климате. Благодаря теплу из-под земли, здесь цвела жизнь: вдоль извилистых дорожек из гладкого речного камня росли кусты роз — бледно-розовые, кремовые, с редкими алыми соцветиями. Их лепестки, тяжёлые от утренней росы, склонялись к земле, источая тонкий сладковатый аромат. Между ними тянулись низкие изгороди из самшита, а тут и там стояли глиняные горшки с карликовыми соснами и можжевельником, чьи серебристые иглы мерцали в лучах солнца.
У подножия склона, там, где скала встречалась с землёй, били горячие источники — три бассейна, выдолбленные в сером граните искусными каменотёсами ещё при деде лорда Дорнеля. Центральный, самый большой, овальной формы, вмещал добрый десяток человек. По бокам, словно стражи, его охраняли два поменьше.
Вода дышала жизнью — искрилась в утреннем свете, отражая бледно-голубое небо и лучи солнца; пар поднимался ленивыми спиралями, растворяясь в холодном горном воздухе. Пузыри лопались на ее поверхности с мягким чмоканьем. А где-то в глубине слышалось бурление — далёкое, гулкое, словно само сердце горы билось под камнем.
Эдвард остановился на пороге. Вокруг ни души: слуги ещё не добрались сюда, стражники патрулировали стены, лишь плеск воды да щебет ранних птиц в соснах нарушали тишину. Внезапно ему стало не по себе: пустота двора, длинные тени скал в утреннем свете, пар, что скрывал дальние углы, — всё это показалось уязвимым, беззащитным.
— Наверное, нужно было позвать хотя бы охрану, — хмуро пробормотал он. — Мы тут совсем без присмотра...
Арни застыл, уставившись на него с искренним удивлением. Брови взметнулись вверх, а в глазах плеснуло что-то среднее между изумлением и весельем.
— Охрану? Серьёзно? — Он рассмеялся, и звонкий смех эхом прокатился меж скал. — Боже правый, да ты и правда превратился в настоящего дворянина за моё отсутствие! И не в хорошем смысле. Не можешь обойтись без слуг и стражников даже для того, чтобы спуститься во двор дома и искупаться? Что дальше — потребуешь, чтобы тебе воду в рот наливали?
— Это не чрезмерные требования, Арни, — спокойно ответил Эдвард, направляясь к воде. — Это просто взросление. Понимание своего положения и связанных с ним обязанностей.
Арни фыркнул. Он присел на корточки у края бассейна, раскладывая полотенца на плоском камне — пальцы двигались быстро, ловко, с той же непринуждённостью, что и всё остальное.
— Взросление? Скорее преждевременное старение. Ещё немного — и ты заговоришь точь-в-точь как мой отец на официальных приёмах. Или того хуже — как профессор Кельман из университета, вечно недовольный зануда, который находит изъяны даже в солнечном свете и упрекает студентов, что они дышат слишком громко на лекциях.
Он выпрямился, плавным движением закатывая рукава туники.
— «Молодой человек, помните о манерах!» — передразнил он, напыщенно вздёрнув подбородок, и смех его смешался с плеском воды.
Эдвард молча смотрел на него, отмечая изменения. Арни всегда презирал аристократические условности: бегал босиком по лужам, пачкаясь в грязи, носил простейшую одежду, отказывался от украшений и открыто насмехался над «придворными павлинами» в их расшитых золотом камзолах. Но год в университете его преобразил.
Даже эта домашняя туника была сшита из дорогой ткани с тонкой вышивкой по вороту; волосы аккуратно подстрижены в столичном стиле, которого он прежде чурался; движения стали плавнее, изящнее, с ноткой утончённости в жестах. Даже речь, сохранившая детскую живость, обрела отточенность, насыщенную книжными оборотами. Ирония судьбы: университет сделал из него именно того аристократа, которого он так яростно отвергал в юности.
— Помнишь, — сказал Арни, оборачиваясь. Лёгкая улыбка тронула губы, а в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Как я тут чуть не утонул? Решил проверить глубину того маленького бассейна вон там, — он указал в сторону дальнего, — и прыгнул с разбега, как герой из баллады.
Он качнул головой, и чуть вьщиеся пряди волос упали на лоб.
— А он оказался гораздо глубже, чем казалось. А я толком плавать не умел. — Арни на мгновение стих, и лицо стало серьёзнее. — А ты прыгнул за мной и вытащил.
Они дошли до центрального бассейна. Арни без церемоний стянул тунику через голову, обнажив гладкую кожу спины. Ткань запуталась на мгновение, и он нетерпеливо дёрнул её, тряхнув головой.
— После этого отец запретил мне сюда ходить одному, — продолжил он, отправляя одежду на скамью небрежным броском через плечо. Пальцы потянулись к шнуркам штанов, и он развязал их несколькими ловкими движениями. — Сказал, только с тобой, потому что ты ответственный и осторожный.
Арни обернулся через плечо, и в глазах плеснула искорка озорства.
— Ну же, не стой столбом! Вода в это время просто отличная.
Эдвард медленно начал раздеваться, аккуратно складывая одежду на скамью. Кожа покрылась мурашками от утренней прохлады, и он невольно провёл ладонями по предплечьям, растирая их.
Первое прикосновение воды обожгло, но тело быстро привыкло — тепло разлилось по мышцам волной приятного облегчения. Пар клубился вокруг, скрывая лица в лёгкой дымке, и Эдвард опустился по плечи, чувствуя, как затёкшая за долгую дорогу спина наконец расслабилась.
Арни плюхнулся рядом с радостным всплеском, окатив Эдварда брызгами. Капли воды застряли в его волосах, и он тут же провёл по ним обеими руками, отбрасывая мокрые пряди назад.
— Вот это да! — воскликнул он восторженно. Друг откинулся назад, раскинув руки в стороны. Мокрая кожа его загорелых плеч блестела, грудь вздымалась от глубокого дыхания. — Забыл, какая здесь вода! В университете таких источников нет — одни общественные бани с водой, в которой до тебя купалась половина города.
Эдвард молча кивнул, закрывая глаза и откидывая голову назад, шершавый камень приятно давил на затылок.
Арни сразу оживился и начал тараторить о чём-то, по его мнению, забавном: о профессоре, поскользнувшемся на лекции по древним рунам, или о дуэли студентов из-за спора о звёздах. Руки время от времени вырывались из воды, описывая широкие жесты, иллюстрируя историю — то взмывали вверх, изображая полёт, то резко опускались, имитируя удар. Голос эхом отражался от скал, смешиваясь с шелестом листвы в саду.
Эдвард слушал вполуха, кивая время от времени, но мысли уносились прочь — к башне главного дворца, к осаде, к брату и сестре, к тому, что могло с ними случиться.
«Боги всемогущие, — мысленно обратился он к небесам, поднимая невидящий взгляд к голубому небу с редкими облаками, — если они живы... Если вы в своей милости поможете спасти их... Я сделаю всё, что угодно. Принесу жертвы. Построю храмы. Раздам имущество нищим. Только пусть они будут живы».
«А если они уже мертвы? Если я опоздал, и пока я здесь сижу в тепле, их тела остывают на каменном полу...»
— ...и тогда мы случайно разбили ту огромную вазу в библиотеке отца! — смеялся Арни, погружённый в воспоминания. Он заметил отстранённость друга и толкнул его локтем под водой, разбрызгивая новую волну капель. — Эй, ты где? Помнишь? Ту самую, антикварную, из южных земель! Отец целую неделю со мной не разговаривал, так злился.
Эдвард открыл глаза и посмотрел на него рассеянно.
— Да, — сказал он коротко, безжизненно. — Помню.
Ему не хотелось поддерживать разговор — совсем не хотелось слушать эти беззаботные истории о детстве, когда главной бедой была разбитая ваза или мокрая одежда.
— Мы тогда столько всего натворили, — продолжал Арни, не обращая внимания на молчание. Он запрокинул голову, всматриваясь в небо сквозь пелену пара, капли воды скатывались по его шее, исчезая под водой. — Сколько посуды отца побили в дурацких играх в рыцарей и драконов! Он грозился отправить меня в монастырь, если разобью ещё одну тарелку. А мы на следующий день умудрились разбить целый сервиз.
Эдвард вдруг вспомнил Элину, и вина кольнула сердце.
— Элина, — пробормотал он, открывая глаза. Рука дёрнулась, словно он хотел встать, но тело отказывалось повиноваться. — Я обещал ей зайти. Совсем забыл...
— Элина? — переспросил Арни, поворачивая голову. Брови недоумённо сдвинулись. — Да куда ты к ней сейчас? Она небось десятый сон видит, укутанная в одеяла.
Он помолчал, потом добавил, и в голосе прозвучала нотка искреннего недоумения:
— Кстати, я всё никак не могу поверить, что ты согласился на этот брак. Серьёзно, зачем? Она милая, красивая, из хорошего рода — это да. Но ты же её не любишь! Это же чистой воды расчёт. Как ты вообще пошёл на такое?
Эдвард не ответил, погружаясь глубже в воду. Горячая вода окончательно разморила его: веки отяжелели, тело расслабилось против воли, сон подкрадывался тенью, с лёгким гудением в ушах и далёким пением птиц. Испугавшись, что сползёт под воду, он дёрнулся, пытаясь вылезти.
Но почувствовал руки Арни на плечах — пальцы осторожно вдавились в кожу, удерживая на месте. Движения стали медленнее, осторожнее — вся его обычная энергичность и суетливость испарились, уступив место неожиданной нежности.
— Не бойся, — раздался голос Арни почти у самого уха, тихий и неожиданно серьёзный. — Я с тобой, Эдвард. Рядом. Не позволю утонуть. Обещаю.
Он негромко усмехнулся, и тепло дыхания коснулось уха, смешиваясь с влажным воздухом и утренней свежестью. Ладони скользнули ниже, поддерживая под лопатки — большие пальцы мягко надавили на затёкшие мышцы.
— Теперь-то я плаваю отлично, между прочим. Кстати, знаешь, что? Профессор Альдемар по естественным наукам рассказывал любопытную теорию: в тёплой воде человек высыпается гораздо быстрее, чем в постели. Один час здесь — как три, а то и четыре обычных. Что-то про давление на тело, температуру и расслабление мышц... Я не очень вникал, но звучало убедительно.*
Эдвард снова расслабился, позволив себе прикрыть глаза. Голос Арни становился всё дальше, словно он отплывал в бесконечную даль; слова расплывались, теряя чёткость. Эдвард погружался в дрему — глубокую, тяжёлую, как омут в тёмной реке.
Последнее, что он помнил, — руки Арни, бережно поддерживающие его голову над водой, и тихий шёпот друга, чьи слова уже не доходили до сознания.
*на всякий случай уточню, что рассказанное Арни — заблуждение: нахождение в воде не влияет на скорость сна.