Наследница Барона

Роза.

Виски ныли тупой, застарелой болью, какая бывает после слишком бурной ночи или слишком дорогого шампанского. Нос был заложен так, словно в него напихали ваты. Вокруг рта сухота, губы стянуло, будто после долгого перелёта через Атлантику. Горло царапало, и каждый вдох давался с хрипом — противным, рваным, словно внутри что-то сломалось и болталось без дела, как оторванная пуговица на дизайнерском жакете.

Я открыла глаза — я не дома.

Это не мои шторы — эти были слишком белые, слишком стерильные. Не мой потолок. Не мой запах. Пахло лекарствами — горько, резко, — чужим постельным бельём и чем-то цветочным, приторным, как в похоронном бюро. Лилии. Фу. Терпеть не могу лилии.

Лежала на боку, уткнувшись щекой в подушку — тонкую, казённую, — и несколько секунд просто моргала, пытаясь сообразить, где нахожусь. Память не откликнулась. Только обрывки: музыка, голоса, холодный кафель, чьи-то руки под спиной... Чушь. Полная чушь.

Я осторожно повернулась на спину. Мышцы отозвались болью — не резкой, но противной, как после неудачного падения на склоне. И тут же я дёрнулась от страха, вжавшись затылком в подушку.    

Рядом с кроватью, на стуле, сидел Ильдар.

Склонив голову набок, сложив руки на груди — то ли спал, то ли притворялся. Его светлые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, теперь торчали в беспорядке. Дыхание было ровным, тяжёлым. Ресницы — слишком длинные для мужчины, слишком кукольные — не дрожали.

Матерь божья. Только его здесь не хватало.

Я закатила глаза к потолку, выдыхая остатки воздуха. Значит, он меня нашёл. Значит, он меня спас. Значит, теперь я ему должна. От этой мысли захотелось застонать вслух — но я сдержалась, стиснув зубы. Не хватало ещё разбудить этого белобрысого и слушать его причитания о том, как он волновался, как он не спал, как он молился за моё здоровье. Лучше уж сразу обратно в кому. 

Так. Я осмотрела комнату. Больничная палата, серая, безликая, с казёнными шторами и запахом хлорки. На подоконнике лежала моя сумка — хоть что-то родное в этом стерильном аду. Я поднялась, кровать предательски скрипнула подо мной, и я замерла, бросив взгляд на Ильдара. Спит. Слава тебе господи. Опустила ноги, нащупала тапки — больничные, стоптанные, не мои, — и, пошатываясь, встала. В районе солнечного сплетения саднило, но не критично. Терпимо. Не в первый раз.  

Дошла до подоконника, стараясь не шуметь и взяла сумку. Пальцы сами нащупали мобильный. Суббота, двадцать восьмое апреля. Экран вспыхнул голубоватым, и я уставилась на цифры, прогоняя остатки сна. Нормально. А когда у меня маникюр? Я порылась в сумке — среди салфеток, помады и серебряной пудреницы, — нашла блокнот. Маленький, кожаный, с золотым тиснением. Подарок от мамы — она считала, что у леди всё должно быть записано, ничего не держа в голове. Пролистнула пару страниц — каждая исписана моим летящим почерком. Ага, первого. Нормально, успеваю. Мой мастер, Вера, будет ждать меня в одиннадцать. Отлично.

Кашель подступил к горлу внезапно — сухой, царапающий, как наждачная бумага по шёлку. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не разбудить этого рыцаря на стуле, и на цыпочках выскользнула в коридор. Дверь прикрыла за собой мягко, почти беззвучно — как вор уносит драгоценность, оставляя хозяина ни о чём не подозревать. Коридор тонул в белом неоновом свете, резком, безжалостном, какой бывает только в больницах и дешёвых примерочных. Пахло медикаментами, стерильностью и чьей-то тревогой. Где-то вдалеке пиликали приборы — пип-пип-пип, — как метроном, отсчитывающий чьё-то сердце. Интересно, чьё? Не моё. Моё колотилось где-то в горле — сбивчивое, злое, живое.

Я прислонилась спиной к стене — холодный кафель обжёг лопатки даже сквозь больничную рубашку — и набрала Камиллу. Гудок. Второй. Третий.

— Ты уже очнулась? Машалла, — голос сестры звучал бодро, она явно улыбалась. Я слышала шум мотора и шорох пакетов. — Мы с Аби уже везём тебе вещи.

— Привет, Мил, — раздался на фоне голос нашего верного стража, и я представила, как он машет мне из-за руля.

Я закатила глаза. Семейный подряд. Спасательная операция "Милена опять вляпалась".

— Торопитесь, не хватало засветиться в больнице. Журналисты и без того дежурят под дверью. Я уже вижу эти отвратительные заголовки:«Наследница Эскобара обнаружена среди простых смертных».

— Не бойся, звезда, — Камилла хмыкнула, перекрывая чей-то приглушённый голос рядом. — Наши люди уже позаботились. Никто не узнает.

Улыбнувшись, я отключилась. Слава богу. Хоть одна хорошая новость за это дерьмовое утро. Журналисты не сунут свои длинные носы в мою палату, не раструбят по всем каналам, что Милена Эскобар попала в больницу. Отец бы этого не пережил.

Я оттолкнулась от стены и прошлась по коридору — белые стены, белый пол, белый потолок. Как в морге, только лампы жужжат, и где-то вдалеке всё так же пиликает кардиомонитор. Мои тапки шлёпали по линолеуму, звук гулкий, одинокий в пустом коридоре, как шаги призрака.

Вон там, в конце, окно. Я пошла к нему — неспешно, почти бесшумно, — ведомая не столько любопытством, сколько смутным, почти детским желанием увидеть хоть что-то живое за пределами этой стерильной коробки. Тапки мягко шлёпали по линолеуму, и звук этот казался мне единственным настоящим в целом мире. Шлёп-шлёп-шлёп. Как сердце. Как метроном. Как напоминание о том, что я ещё здесь.

За окном уже вовсю разгоралось утро. Солнце заливало больничный двор жидким золотом, играло на мокрых капотах припаркованных машин, дробилось в лужах, оставленных ночным дождём. Мир казался умытым, обновлённым после сна. Я прижалась кончиками пальцев к прохладному стеклу и на секунду позволила себе забыться. Красиво. Тихо. Почти как в детстве, когда просыпаешься раньше всех и смотришь, как дворники сметают с асфальта остатки ночи.

Внизу, на больничную парковку, плавно и величаво, как корабль в гавань, вплывал знакомый внедорожник. Чёрный, тонированный в ноль, блестящий на солнце, как лакированный рояль. Моё сердце споткнулось — и понеслось вскачь. Быстро они. Наверное, Аби гнал как сумасшедший, или Камилла ему всю плешь проела.

Уголки моих губ дрогнули и сами собой поползли вверх — та самая улыбка, что приходит без спроса, когда ждёшь родного человека. Наконец-то.

Я чуть облокотилась на подоконник, готовая наблюдать за тем, как сестра выпорхнет из машины с моими вещами, как Аби заглушит мотор и выйдет на улицу, разминая затёкшие плечи...

И в тот же миг я пожалела о своей улыбке.

Из старой, потрёпанной «девятки», что сиротливо жалась у входа, высыпали трое. Два костлявых парня с камерами наперевес и брюнетка в скинни-джинсах — тощая, острая, с фотоаппаратом на шее, как с оружием. Они рванули к машине, сверкая пятками, точно свора гончих, почуявших кровь, и принялись снимать всё без разбору: номера, растерянное лицо Камиллы, мелькнувшее в проёме дверцы, Аби, который выскочил с водительского сиденья и попытался заслонить сестру собой. Вспышка. Ещё вспышка. Камера — в лицо. Камилла заслонилась ладонью, как от удара.

— Вот же... — сорвалось с моих губ почти беззвучно.

Я сжала кулаки — да так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Говорила, что всё уладила. Клялась, что наши люди позаботились. Позаботились, мать вашу. Журналисты уже здесь, под окнами, и скоро мой позор разлетится по всем газетам с заголовком: «Наследница Эскобара в больнице — подробности скандала».

Я громко выдохнула, прижала пальцы к переносице, растирая кожу до красноты. За углом коридора послышались шаги — чьи-то быстрые, лёгкие, явно не мужские. Медсестра. Или санитарка. Или кто похуже — вездесущая администраторша с её слащавым: «Госпожа Эскобар, вам не стоит находиться в коридоре». Я отпрянула от окна и, подхватив полы больничной рубашки, побежала обратно в палату. Тапки скользили по линолеуму, сердце колотилось где-то в горле. Пока меня не заметили. Пока мой белобрысый спаситель не проснулся и не начал меня искать. Пока этот день не стал ещё хуже, чем он уже был.

С этими мыслями я выдохнула — на удачу, — и открыла дверь.

Но нет. Счастье длилось ровно столько, сколько я шла по коридору. Ильдар уже стоял посреди палаты — взъерошенный, бледный, — судорожно тыкая в телефон и крутя головой, будто я могла испариться сквозь стены. А когда повернулся ко мне — выдохнул. Шумно, с присвистом, как чайник, вскипевший и забытый на плите.

— О, ты куда-то ходила? Я так испугался. Я проснулся — тебя нет. Думал, всё, украли. Похитили. Или ты сама сбежала.

Я одарила его взглядом, каким одаривают надоедливого официанта, принёсшего не тот десерт.

— И вам с добрым утром.

Без энтузиазма. Без улыбки. Я махнула ему рукой — так, для галочки, едва шевельнув пальцами, и прошествовала мимо, в ванную. Если эту каморку вообще можно назвать ванной. Тесная, душная комнатушка, где от стены до стены — шаг, не больше. В одном углу сиротливо жалась раковина с потрескавшейся эмалью, в другом душ, отделённый шторкой, пожелтевшей от времени — и между ними такое расстояние, что сидя на толчке, можно одновременно мыть ноги. Я закрыла дверь на щеколду — металл лязгнул глухо, но надёжно, — наконец осталась одна. Без свидетелей. Без спасителей. Без этого белобрысого ангела-хранителя, который,  решил, что я — его личная подопечная на ближайшую вечность.

Я плеснула в лицо холодной водой — раз, другой, третий, — смывая остатки сна и запах лекарств. Капли заскользили по шее, по ключицам, побежали вниз, за ворот больничной рубашки. Но даже сквозь шум воды я слышала его голос — гулкий, взволнованный, с этими дурацкими нотками притворного беспокойства.

— Ты нас вчера так перепугала. Аби прибежал, сказал, что тебе плохо, так мы сразу и скорую вызвали.

— И похоронное бюро, — добавила я, вытирая лицо бумажным полотенцем.

— Врачи еле успели. Ты была белая, как полотно. Я чуть с ума не сошёл. — Он истерично хохотнул за дверью, и смех этот вышел каким-то лающим, неестественным. — Сказали, что ещё полежать нужно, вот, диету прописали.

Я вышла наружу, наконец вдохнув воздуха — пусть и больничного, с примесью хлорки и лилий, но хоть не такого спёртого, как в той каморке. Ильдар стоял с листком в руке, протягивал мне — как квитанцию на оплату. Я резко вырвала бумагу у него из пальцев и пробежалась глазами по строчкам.

— Глицин нельзя, никотин, кофеин... — я читала вслух, и с каждым пунктом мои брови ползли всё выше, грозя исчезнуть под чёлкой. — Мясо?!

Я прикрикнула, вскидывая глаза на Ильдара. Голос эхом разнёсся по палате, и где-то в коридоре медсестра уронила лоток с инструментами — звякнуло, раскатилось.

— Это что такое? — я ткнула пальцем в листок, чуть не проткнув его насквозь ногтем.

— Диета, — кивнул он так, словно это всё объясняло.

— Это бред, — я скомкала бумагу в кулаке, чувствуя, как хрустит безжалостный вердикт врачей, и демонстративно выбросила в мусорку. Комок описал изящную дугу и приземлился точно в цель. С первого раза. — Я лучше сдохну стоя, чем буду жить на траве.

На слове «сдохну» в дверь постучали. Коротко, по-деловому, тремя ударами — так стучат только свои, те, кому не нужно спрашивать разрешения. Дверь распахнулась, и в палату вплыла Камилла — сияющая, безупречная, с идеальной укладкой и макияжем. За ней — Аби, нагруженный сумками, как носильщик на вокзале. От пакетов пахло домом — не больницей, не хлоркой, а чем-то родным, неуловимым: духами Камиллы, тканью моих вещей, едва заметным шлейфом маминого салона. 

— Доброе утро, — Камилла улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня всегда поднималось настроение — сколько бы мне ни было лет и в какую бы передрягу я ни попала. Она подошла ближе и обняла меня — крепко, крепко не боясь помять. — Тебе уже лучше?

— Ты видела, что мне прописали?

Камилла лишь покачала головой, выпуская меня из объятий. Я вынырнула и тут же принялась загибать пальцы — один за другим, как пункты обвинительного приговора:

— Кофе нельзя. Мясо нельзя. — Мой голос звенел праведным гневом, и я чувствовала, как Ильдар за спиной переминается с ноги на ногу, не решаясь вставить ни слова. — Они из меня козу хотят сделать?

— Мил, чего ты так критично? Посидишь на диете пару дней, да и всё. — Камилла пожала плечами с неподражаемой лёгкостью. — Всё в жизни решается парой дней и каплей терпения. — Она кинула быстрый взгляд на Ильдара. В этом взгляде было сразу всё: и «успокойся», и «не позорься» и «я тебе потом объясню, что к чему». — А-а, ты поблагодарила Ильдара?

Я замерла. Пальцы, загнутые в праведном гневе, так и остались в воздухе.

— За что?

— Ну как это, — она подняла брови. — Он тебя спас.

— И? — я до сих пор не понимала сути его благодарить. Спас? С чего он вообще взял, что меня надо спасать? Я что, тонула? Горела? Нет. Я просто упала в обморок. С кем не бывает.

— Милена!

Когда Камилла прикрикнула — тем тоном, которым мама отчитывала нас в детстве, — я поняла: спорить бесполезно. Она уже всё решила. За меня. Я повернулась к Ильдару, скривила губы и процедила сквозь зубы, как будто каждое слово было гвоздём, который я выплёвываю:

— Спасибо...

Ильдар улыбнулся. Широко, довольно, как кот, которому налили сливок. И мне захотелось блевать. 

— Ты пока разбирай сумки, а мне нужно Ильдара на пару минуток отлучить, — Камилла кивнула на выход, пропуская Ильдара вперёд. Тот вышел с видом победителя — плечи расправлены, подбородок задран. — Поищи там, тётя Абдула пончиков напекла.

Я кивнула. И как только дверь хлопнула, я выругалась — тихо, но от души.

— Нет, ну ты слышал? — я повернулась к Аби, который уже устроился в кресле, закинув ногу на ногу. Параллельно рылась в сумке, доставая контейнеры. — Спасатель хренов. Присвоил себе моё спасение, как медаль.

— Он мне тоже не нравится, — Аби взял с тумбочки мою расческу для волос, повертел в руках, и отложил. — Скользкий парень. Улыбается так, будто проценты считает.

В сумке звякнуло стекло, пахло сахаром и дрожжами. Я открыла судок с пончиками — они были ещё тёплые, посыпанные сахарной пудрой, один к одному, как с картинки.

— Будешь? — я протянула один Аби.    

— Буду, — он улыбнулся, принимая угощение. Улыбка у него была совсем другая — открытая, простая. Не то что у некоторых.

Я села на койку, подобрав под себя ноги и вгрызлась в пончик. Мягкое, дрожжевое тесто таяло во рту, сахарная пудра осыпалась на колени, на рубашку, на одеяло — белоснежным, невесомым снегом. Плевать. Пусть осыпается.

— Кстати, а где моё платье?

— В ателье, — Аби лизнул палец, испачканный сахарной пудрой. — Мы когда прибежали, оно уже было порвано на тебе. Ильдара так задело — он же тебе его подарил.

Я застыла с пончиком на полпути ко рту.

— Да? — в голове что-то щёлкнуло, закрутилось, как шестерёнка в часах. — Я думала, это Ильдар порв...

Слова застряли в горле. Значит не он меня спас. Не он вытащил из туалета. Не он привёл в чувство. А врал — складно, гладко, с улыбочкой.

Аби тоже перестал жевать. Замер с набитым ртом, и пончик в его пальцах опасно накренился, роняя сахарную крошку на джинсы. Мы встретились взглядами — и в этот момент между нами проскочило то самое, что бывает только между сообщниками: молчаливое, острое, как лезвие. Он всё понял. И я поняла, что он понял. И от этого осознания в груди разлилась горечь — от правды.

— Вот же чёрт белобрысый, — Я скривилась, чувствуя, как сводит скулы. Пончик в руке превратился в оружие массового поражения — сжала его так, что тесто вылезло между пальцев. — Выходит, я поблагодарила не того.

— Так, успокойся, — Аби закинул последний кусок в рот и отряхнул руки от сахарной пудры. Поднимаясь с кресла, поправил ремень — и посмотрел на меня сверху вниз. — Не бери в голову.

— Нет, мы так просто это не оставим, — я взглянула на раздавленный пончик в своей ладони. Между пальцев выползло тесто, смешиваясь с сахарной пудрой и крошкой. Я фыркнула, выбрасывая остатки в мусорное ведро. Попала. Опять. — Ты нашёл то, что я просила?

Аби поджал губы. Этот жест я знала с детства — он всегда так делал, когда ответ мне не понравится.

— Да я вчера замотался. И... все мысли о тебе были.

— Так, — я поднялась с койки и заглянула в сумку, которую принесла Камилла. Сверху лежала косметичка, рядом — бельё в отдельном шёлковом мешочке. — Я пока приведу себя в порядок, переоденусь. А ты ищи место — где хочешь.

— Ну... — Аби потёр затылок, — я видел одну заброшку, когда ехал сюда. Она недалеко от больницы. Старая, кирпичная. Склад, кажется.

— Запомнил дорогу?

Аби молча кивнул.

— Вот и хорошо, — я направилась в ту самую каморку, которую тут гордо называли ванной.

— А можно ещё один пончик?

— Бери сколько хочешь! — крикнула я в ответ, уже закрывая дверь и доставая тональный крем.

Час сборов, и скандал с Камиллой — громкий, с криками, с её коронным: «Ты меня до инфаркта доведёшь!» — с подталкивающим Ильдаром, который только подливал масла в огонь с упорством заправского пиромана: «Врачи сказали — покой, Камилла права, Милена, послушай сестру». Я послушала. Ровно настолько, чтобы одеться, собрать сумку и выйти за дверь. Камилла ещё кричала что-то в спину — про ответственность, про отца, про то, что я никого не слышу и никогда не слышала, — но я уже не оборачивалась. Аби молча забрал у меня сумку и пошёл следом — как всегда, на полшага сзади, верный оруженосец, не задающий лишних вопросов. 

Теперь мы ехали в машине. Он за рулём, я на пассажирском. Утро разгоралось за окном, заливая город персиковым золотом, а я подкрашивала губы, глядя в зеркальце заднего вида. Помада ложилась идеально — ровно, бархатисто, без единого изъяна. Линия должна быть идеальной. Даже на войне. Особенно на войне. Почти закончила, когда зазвонил телефон. Мама.

Я вздохнула и нажала на кнопку.

— Да, мам? — подпирая телефон плечом, докрашивала верхнюю губу. Последний штрих. Решающий. 

— Ай. Ты что устроила?! — голос мамы ударил в ухо, как сирена скорой помощи. — Поехать непонятно куда! В своём уме? Ещё и Одна!

— Не одна, с Аби, — я переложила телефон в ладонь и бросила взгляд на водителя. Тот напрягся, вцепившись в руль мёртвой хваткой, и побелевшие костяшки выдавали его с головой. — Так мы в паспортный стол едем. У Аби проблемы с чем-то.

Аби кинул на меня испуганный взгляд. Глаза по пять копеек. Он открыл рот, но не издал ни звука — только губами, беззвучно: «Ты что несёшь?!»

— Тихо, — я зажала динамик пальцем и подмигнула ему. — Дать трубку Аби, мам? Сейчас..

И протянула ему телефон — так, словно это была не трубка, а граната с выдернутой чекой.

— Да, тётя Фатима...

Я видела, как на его лбу выступили капли пота. Крупные, блестящие, как роса на капоте нашей машины. Он сглотнул и затараторил — что-то про очереди в паспортном столе, про запись, про то, что мы уже почти всё решили, и да, конечно, я под присмотром, и нет, никакой опасности. Мама слушала — я слышала её молчание в трубке. Оно было страшнее любого крика. Но Аби выкрутился. Он всегда выкручивался. Не зря он служил нашей семье столько лет — не как брат, а как тень. Правая рука. Верный Аби, который никогда не подводил.

Он вернул мне телефон, выдохнул и утёр лоб рукавом.

— Я чуть не поседел.

— Зато мама довольна, — я потрепала его по плечу и снова взялась за помаду. Щёлкнул колпачок, и вишнёвый оттенок лёг на губы, как последний штрих к портрету. — Гони давай. Нас заброшка ждёт.

Аби кивнул и свернул с трассы в глубь леса. Ветки заскребли по бокам машины, как когти, но он даже не поморщился — только сжал руль крепче, и на скулах заходили желваки. Ехали минут десять от силы, пока не выехали на поляну. Я вышла из машины и улыбнулась — медленно, со вкусом.

Заброшенный, старый, еле живой склад. Кирпичные стены поросли мхом, бархатным, изумрудным, как дорогой гобелен. Крыша просела, окна зияли пустыми глазницами. Лет триста стоит. И простоит ещё столько же, если не трогать. Но мы тронем.

Захлопнув дверь машины, я обошла её и открыла багажник. Достала чехол для платьев — длинный, чёрный, с благородной матовой молнией. Расстегнула — и он явил своё сокровище. Вот он. «Билетик на праздник». Стразы блестели на солнце, переливались гранатовыми искрами, а недошитый корсет висел на последних нитках, как подбитая птица. Вчерашняя ночь не пощадила ни меня, ни платье.

Мы с Аби прошли внутрь склада. Просторный, большой, заваленный мусором: старые поддоны, сломанные ящики, ржавеющие бочки, какие-то тряпки. Не беда. Всё это сгорит, обратится в пепел, и станет чисто. Как в моей голове после хороших сигар.

Я сгребла мусор в кучу — Аби помогал молча, понимая без слов, как всегда. Сделали что-то вроде алтаря, и в самый центр я уложила платье. Оно лежало, как жертва: винная ткань, сверкающие стразы, порванный корсет. Красиво. Торжественно. Почти как на похоронах врага, на которые ты пришёл в самом лучшем наряде.

— Доставай камеру, — скомандовала я, подходя ближе с канистрой в руках. Металл холодил ладонь.

Аби послушно достал видеокамеру, прицелился и кивнул. Красный огонёк загорелся — и представление началось.

Я встала перед объективом. Расправила плечи. Улыбнулась — не той улыбкой, которой благодарят ненужных спасителей, а своей. Хищной. Честной. Улыбкой женщины, которая всегда платит по счетам.

— Я, Эскобар Милена Арамовна, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения, заявляю: армянам взятки — это самый большой грех.

И на этой ноте я открыла канистру. Оттуда смачно пёрло бензином — резко, густо, до рези в глазах, до сладкого головокружения. Я облила всю эту кучу, не жалея ни капли. Бензин стекал по подолу платья, по стразам, по сухим доскам — золотистыми, маслянистыми ручейками. Капли падали на землю и тут же впитывались в пыль, оставляя тёмные кляксы. Как слёзы. Как обещание.

Я вернулась к камере. Вытерла руку о джинсы — изящно, почти небрежно. Достала коробок.

— А сейчас — подарок от меня. 

Чиркнула сразу три спички. Они вспыхнули разом — жёлтым, оранжевым, синим у основания, — как маленький салют в моих пальцах. Я отошла подальше, размахнулась и бросила их в этот фарс. Спички описали в воздухе изящную дугу — и мир вспыхнул.

Огонь взметнулся мгновенно — жадно, яростно, словно только и ждал, когда ему дадут волю, как засидевшийся в партере зритель. Пламя лизнуло подол платья, и стразы вспыхнули в последний раз — ослепительно, трагично, — рассыпавшись ярко красными искрами, словно фейерверк на поминках. Через секунду полыхнула вся куча — доски, тряпки, винная ткань, — огонь подпрыгнул к самому потолку, высокий, золотой, красивый в своей разрушительной элегантности. Искры кружились в пыльном воздухе, как светлячки, и гасли, не долетая до стен, — будто сама природа аплодировала моему спектаклю. 

Аби снимал всё это и улыбался сам — не по-дежурному, а искренне, по-мальчишески. Я видела краем глаза, как он переводит камеру с пламени на меня и обратно, ловит кадр, щурится от жара, и в его взгляде читалось почти благоговение. 

А я смотрела на огонь и чувствовала, как адреналин скачет в крови — горячий, пьянящий, лучше любого шампанского, лучше самого выдержанного коньяка из отцовских запасов. Сердце колотилось где-то в горле, ладони покалывало, и хотелось то ли смеяться, то ли кричать — и я позволяла себе и то, и другое, не сдерживаясь. Я уже видела рожу Ильдара, когда он увидит это зрелище. Как его челюсть — эта холёная, волевая челюсть — отвиснет. Как побелеют костяшки на пальцах, унизанных дорогими перстнями. Как он будет хватать ртом воздух, подбирать слова — и не найдёт ни одного. Его подарок. Его жест. Его способ меня привязать — шёлком, стразами, фальшивой заботой. Горит. В прямом смысле.

Платье корёжилось в огне, съёживалось, как живое, — винная ткань сворачивалась в чёрные кружева пепла. Корсет лопнул с тихим, почти интимным треском, и последние нитки, на которых он держался, исчезли в пламени. Я смотрела, не отрываясь, пока от «билетика на праздник» не осталось ничего, кроме углей и расплавленных, застывших слезами страз.

Огонь начал утихать, и тогда Аби опустил камеру. Повернулся ко мне. Глаза горели не хуже того пламени.

— Ну ты мощь.

Я усмехнулась, и достала из кармана пачку, вытащила сигарету. Сунула в зубы, чиркнула спичкой, теперь уже одной, для себя.

— А нечего присваивать себе чужое.

Затянулась. Дым прошёлся по лёгким — горячий, густой, завершающий, как финальный аккорд. Я выпустила его в сторону догорающего костра и прикрыла глаза. Всё. Дело сделано. Ильдар может и дальше играть в спасителя. А я сыграю в пожарного. Только сжигать буду не мусор, а его подарки — один за одним. Пока он не поймёт: меня не купить. Ни деньгами, ни платьем, ни героизмом. Ничем.

— Всё, поехали отсюда, — я потушила окурок о пятку кроссовка, изящным, почти танцевальным движением, и швырнула его в догорающее пламя. — Нужно будет в фотосалон заглянуть. Перекинуть на флешку это месиво.

Аби опустил камеру и убрал её в чехол.

— Может, сначала на квартиру? Отдохнёшь, перекусишь нормально, а потом...

— В фотосалон, Аби, — я поправила волосы — пепел уже успел осесть на прядях, припудрив их, серой пудрой, — и направилась к выходу. — Я хочу, чтобы Ильдар получил свой подарочек сегодня. С вечерней почтой. Соскучился ведь.

Он хмыкнул за моей спиной, и я услышала, как хрустнули его шаги по битому кирпичу — дробно, резко, как аплодисменты в пустом зале. Машина ждала нас у входа в склад — чёрная, глянцевая, блестящая на солнце, как лакированный жук. Я уже спешила к ней, предвкушая прохладу кожаного салона, тишину, спасительный глоток воды, — как вдруг, что-то раскололось.

Не просто громко. Ослепительно. Оглушающе. Будто кто-то ударил в литавры прямо над ухом. Звук вошёл в меня, выбил воздух из лёгких, и в то же мгновение взрывная волна подхватила меня, как сухой лист, и швырнула вперёд. Я пролетела пару метров и рухнула на гравий, обдирая ладони в кровь. Господи. Господи, как больно.

В ушах — вакуум. В голове — белый шум. Перед глазами плыли цветные круги, и сквозь эту пелену я увидела: бочка. Старая, ржавая, та, что стояла у самого костра, — её разнесло в серебристую пыль. Металл скрутился, как шёлковая лента. Возможно, там был бензин. Возможно, пары. Неважно. Важно только одно — где Аби? 

Я завертела головой. Резко, как испуганная лань. Пыль оседала на ресницы, дым застилал глаза, и пламя уже взбиралось по стенам — жадно, грациозно, как танцовщица, что не спеша покоряет сцену. Огонь полез на потолок, золотой и алый, расписывая старые балки вензелями копоти. Красиво. Страшно красиво.

— Аби?.. — позвала я, но голос сорвался в хрип.

Никто не отозвался. Только пламя пело свою арию, и от этого пения резало глаза до слёз.

— Аби!

Тишина. Я поднялась — ватные ноги, кружащаяся голова, — и пошла. Спотыкаясь о битый кирпич, о какие-то доски, о собственную тень. Дым щипал горло, забирался под кожу, душил. Мы же сгорим заживо. Оба. Здесь, в этой чёртовой декорации к моему триумфу.

А потом — краем глаза — кусок его кроссовка. Белая подошва, знакомая эмблема, торчит из-за груды кирпичей. Сердце ухнуло в пятки.

О Аллах...

Я бросилась к нему, упала на колени, не чувствуя боли. Он лежал в пыли, лицом вбок, как сломанная марионетка. Рукав куртки тлел — я сбила огонь ладонью, даже не поморщившись.

— Аби, — я ударила его по щеке. Раз. Другой. Третий. — Аби, родной, открой глаза. Открой глаза, слышишь?!

Он застонал, ресницы дрогнули. Открыл глаза, тут же зажмурился, снова посмотрел вокруг. Взгляд блуждал, цепляясь за предметы, словно никак не мог собрать мир воедино. А потом наткнулся на пламя. И крик вырвался сам собой.

— Пошли. Бегом!!! — я вопила срывая голос в лоскуты. Горло вспомнило утреннюю боль, приумножило её, разорывая глотку, но какая разница.

Я подхватила его под плечо. Тяжёлый. Невозможно тяжёлый, как будто весь мир решил лечь мне на спину. Мы побежали — не красиво, не как в кино, а по-настоящему: спотыкаясь, хрипя, цепляясь друг за друга. Огонь дышал в затылок, плевался искрами, золотыми, как конфетти на дьявольском балу. Потолок рушился за нашими спинами — балки падали, как подкошенные, рассыпались снопами искр.

— Давай, Аби, давай, ещё немного... — шептала я, уже не слыша собственного голоса.

Впереди — выход. Прямоугольник света — жизнь. Я почти чувствовала её вкус на губах: горький, как пепел, и сладкий, как свобода.

Потолок за моей спиной захрипел — по-звериному, — и начал сыпаться. Сначала мелкой крошкой, потом кусками, потом целыми пластами, как слоёный пирог, который пытались разрезать тупым ножом. Мгновение. У нас было ровно мгновение. Я подтолкнула Аби вперёд — сильно, двумя руками, вкладывая в этот толчок всю себя, — и он вывалился наружу, а сама рванула следом, чувствуя, как за спиной с грохотом рушится целая эпоха. Склад сложился, как карточный домик — эффектно, с оглушительным треском, взметнув в небо столб искр и пыли. Я замерла, глядя на это буйство огня и разрушения, не в силах отвести взгляд. Красиво. Страшно красиво.

А потом рядом послышался глухой удар.

Я обернулась. Аби лежал на земле — лицом в росу, без движения. Видимо, адреналин, который гнал его вперёд все эти минуты, кончился разом, как перерезанная струна. Я рухнула рядом на колени, даже не заметив, как острый камень впился в кожу. Схватила его за плечи, затрясла — сильно, отчаянно.

— Эй, Аби! — голос сорвался в крик. Его голова мотнулась, но глаза не открылись. Я тряхнула снова, уже грубее. — Сучий ты сын, очнись!

Но он не ответил. Только голова безвольно склонилась набок, уткнувшись носом в грязь. На моих глазах выступили слёзы — от жары, от перепада температур, от дыма, который всё ещё щипал веки. Но я заставила себя дышать. Собраться. Паника — непозволительная роскошь для женщины, которая только что сожгла гранатовые стразы и чудом не сгорела сама. 

Машина. Точно. Надо дотащить его до машины и гнать в больницу. Я поднялась с колен — мокрые джинсы прилипли к ногам, с ладоней капала грязь, — и побежала к внедорожнику. Чёрный, блестящий, равнодушный. Дёрнула водительскую дверь — заперто. Пассажирскую. Заднюю. Все закрыты. Сука. Ключи у Аби. 

Я развернулась и побежала обратно, скользя по мокрой траве. Снова упала на колени рядом с ним и принялась обшаривать карманы — быстро, судорожно, загоняя панику поглубже. Джинсы — пусто. Куртка — пусто. Внутренний карман — ничего. Я перевернула его на бок, проверила задние карманы, снова передние, опять куртку. Пальцы дрожали, в висках стучало, но кроме камеры — тяжёлой, и всё ещё с горящим красным огоньком, — я не нашла ничего.

— Да где же они, Аби? Где ключи?!

Ответа не последовало. Я выхватила мобильный из заднего кармана джинсов и нажала кнопку включения. Экран вспыхнул бледным светом, на долю секунды отразив моё растерянное лицо, затем моргнул и окончательно погас. Чёрный прямоугольник безжизненно застыл в ладони. Сел. Мой последний шанс на спасение — просто взял и сел в самый неподходящий момент.

Я опустилась обратно на росу, рядом с Аби, и замерла, переводя дыхание. Дождь усилился — теперь это было не нежное охлаждение, не лёгкий намёк небес на прохладу, а уверенный, холодный ливень, который хлестал по лицу, по плечам, по обгоревшим прядям волос, смешивая гарь, дым и запах мокрой земли в одну удушающую кашу. Вода стекала по лбу, по щекам, по шее, затекала за воротник джинсовой куртки, и я чувствовала, как дрожь пробирается под кожу — не от холода, нет.

От бессилия. От злости. От того, что я, Эскобар Милена Арамовна, сижу посреди леса, как загнанная лиса, с севшим телефоном, запертой машиной и бессознательным другом на руках. А впереди — в каких-то тридцати метрах — догорал склад. Он пылал, несмотря на ливень, плевался искрами в серое небо и отказывался умирать. Совсем как я.

Прикрыв глаза, я массировала виски — медленно, круговыми движениями, — пытаясь выжать из головы хоть одну дельную мысль. Думай. Думай. Думай. Аби без сознания. Телефон сдох. Машина заперта. Ключей нет. Склад догорает. Дождь хлещет. Я на обочине. Промокшая до нитки. Без связи. Без денег. Без надежды.

Ответ пришёл нежданно. Как обычно — с той стороны, откуда не ждёшь.

Какой-то баран разогнался на трассе до ста пятидесяти, не меньше. Шины взвыли по мокрому асфальту — протяжно, надрывно, — и этот звук, похожий на свиной визг, прошил ушную раковину, пробил барабанные перепонки, и вонзился прямо в мозг. Я вздрогнула всем телом, как от пощёчины.

Трасса. Мой шанс, моя надежда. Всего пятьдесят метров — и я уже не между жизнью и бездной.

Я поднялась с земли, стряхнула с колен налипшую грязь — мокрую, холодную, — и, не оглядываясь на склад, поспешила к дороге. Ноги дрожали, но я шла — упрямо, зло, как всегда. Встала на обочине, выставила руку и замерла, стараясь не трястись от ветра, который, казалось, сговорился с дождём и теперь вдвоём они пытались сдуть меня с лица земли.

Машины мчались мимо. Одна. Вторая. Третья. Фары вспыхивали и гасли в пелене дождя, обдавая меня брызгами из-под колёс. Меня будто не замечали. Будто я была призраком, миражом, пустым местом на обочине. Я стояла и считала. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Минуты превратились в вечность, и я уже начала терять счёт, когда, спустя, наверное, минут двадцать этого бесконечного переминания с ноги на ногу, ко мне подкатила старая, видавшая виды серая Лада.

Окно с дребезгом поползло вниз. Из салона пахнуло бензином, дешёвым одеколоном и чем-то кислым. И оттуда, из этого прокуренного нутра, на меня уставилось нечто. Не человек — коллаж. Что-то среднее между русским быдлом и гопником с падика. Поверх палёного на вид спортивного костюма адидас с тремя полосками был надет малиновый атласный пиджак — блестящий, как новогодняя хлопушка. На шее болталась тонкая золотая цепочка. И — вишенка на торте — красные, мать их, туфли. Бархатные, с тиснёным узором, сияющие так, будто их только что вынули из витрины сельского универмага.

Это месиво в любой другой день остановило бы меня. Я бы развернулась и ушла, даже не взглянув. Но ситуация, в которую я вляпалась, не оставляла выбора. Аби лежал без сознания. Телефон сдох. Я стояла под дождём, мокла, и этот краснолапый клоун был моим единственным шансом.

Я выдохнула. Натянула на лицо что-то вроде улыбки — кривой, вымученной, но хоть какой-то.

— Извините, сможете до больницы подкинуть?

Он оглядел меня с ног до головы — медленно, оценивающе, как товар на рынке, — и по морде разлилась масляная, липкая ухмылка.

— Такой малой — и грех не помочь, — он цокнул языком и подкрутил ус.

Я фыркнула, но вида не подала. Лишь ткнула пальцем за свою спину, в сторону леса.

— Не мне. Там мой друг, — я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как холодная вода стекает по позвоночнику, — только он без сознания. Прошу, помогите. Я заплачу.

Он склонил голову набок, прищурился, словно размышляя, и постучал пальцами по рулю — нанизанными дешёвыми перстнями, с облупившейся позолотой.

— Налом или аналом? — он выгнул бровь и уставился на меня в ожидании ответа.

Мои глаза округлились. Слова застряли в горле — все разом, как рыбьи кости. Не столько от ярости, сколько от возмущения. Он возомнил себе, что я... шалава? Какая-то девица с трассы, готовая расплатиться собой за поездку до больницы? Я открыла рот от такой наглости — и тут же закрыла. Да кто он такой?!

— Слышишь, неодобренное эволюцией, — я упёрлась ладонью в крышу его тачки и наклонилась к самому окну, буравя его взглядом, — быдло низкокачественного инкубатора. Кем ты себя возомнил, чтобы так разговаривать с дочерью Арама Эскобара, а?

Он вспыхнул в ту же секунду. Рожа налилась краской — почти свекольной, под цвет его идиотского пиджака. Он открыл рот, набрал воздуха в грудь, явно собираясь выплеснуть на меня всё, что думает о таких дерзких бабах...

— Да ты че, су...

— Сиди смирно, либо хуй в твоей жопе мешает, что ты, так, ёрзаешь?! — я сощурилась, и голос прозвучал ниже, опаснее.

Он застыл, так, как застывает человек, которому влепили пощёчину при всём честном народе. Рот приоткрыт, зубочистка в углу губ дрогнула и замерла, точно как стрелка компаса, который потерял север. Глаза сделались круглые, как монеты, — такого отпора он не ждал. Видимо, за всю свою жизнь ему ещё не доводилось слышать, чтобы женщина говорила с ним подобным тоном — холодным, как сталь, и острым, как осколок стекла. 

В его голове что-то скрипело. Я почти видела этот процесс: мысль, тяжёлая и неповоротливая, как ржавый механизм, пыталась провернуться и встать на место. Но не выходило. Он смотрел на меня — и не понимал. Не укладывалось. Не вязалось. Мокрая, грязная, жалкая — и туда же. Смеет дерзить — не боится.

Секунда. Другая. Третья.

Тишина стояла такая, что слышно было, как дождь перебирает капли по крыше его Лады — негромко, но настойчиво. Как метроном. Как предупреждение. Ни он, ни я не проронили ни звука. Воздух между нами натянулся до предела — ещё чуть-чуть, и лопнет.

А потом что-то внутри него всё-таки не выдержало. Лопнула туго натянутая внутри струна — резко, без предупреждения, как рвётся тетива на луке, когда её перетянули сверх меры.

Рука дёрнула дверцу с такой необузданной, звериной силой, что я невольно вздрогнула всем телом. Сухой металлический лязг резанул по нервам острее ножа, и его эхо прокатилось по пустой трассе, отразилось от мокрых деревьев и вернулось обратно, умноженное тишиной. Он вырос наружу — тяжело, грузно, выплёскивая свою ярость в каждом движении. Было в этой неуклюжей, рваной грации что-то медвежье: так оголодавший за зиму зверь покидает тесную берлогу, ломая сучья и не разбирая дороги. Дверца за его спиной захлопнулась с оглушительным, пушечным грохотом. Звук вышел не просто громким — он был злым и окончательным, как выстрел, отсекающий все пути к отступлению.

Я отступила на пару шагов. Не из страха — из благоразумия. Между мной и разъярённым быком должно быть расстояние. Хотя бы пара метров. Хотя бы иллюзия контроля. Чувствуя, как под шпилькой хрустнули сухие листья — жалобно, тонко, как перебитый хребет.

Он стоял на другой стороне машины и смотрел на меня. Грудь вздымалась, плечи ходили ходуном, а пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, будто он всё ещё решал — убить сразу или сначала выговориться. Он размял шею — коротко, хрустнув позвонками, — и начал обходить машину. Медленно. Тяжело. Каждый шаг — как удар молота по наковальне.

— Слышь, ты, шалава трассная! — голос его сорвался на хрип, он брызгал слюной и размахивал руками, как ветряная мельница на ураганном ветру. — Берега попутала?! Я те ща ебальник начищу, дура крашеная!

Что-то внутри меня — холодное, трезвое, то самое, что всегда просыпалось в минуты опасности, — подсказывало: это животное сложит меня одной рукой. Мои метр семьдесят с хвостиком против его двух метров казались пылью. Пылью, которую хрен заметишь. Пылью, которую смахнут с плеча и забудут через секунду. Я сглотнула. Дождь барабанил по асфальту, стекал по моим волосам, капал с ресниц. А он всё шёл. И с каждым его шагом расстояние между нами сокращалось до опасного. До смертельного.

И не знаю откуда, и как — но в голове пронеслась цитата. Та которую в нашей семье заставляли заучивать с детства, которую произносили на каждом застолье, под звон бокалов и одобрительный гул родни: «Эскобары не здаються». Даже в таком состоянии — мокрая, грязная, загнанная в угол, — я оставалась дочерью своего отца. И отступать не собиралась.

Он уже обходил капот. Ближе. Ещё ближе. Я видела его лицо — перекошенное, красное, с белыми точками пены в уголках губ. Слышала его дыхание. Чувствовала запах перегара и дешёвого одеколона, который долетал до меня раньше, чем он сам. И тогда я наклонилась — быстро, резко, — сдёрнула с ноги каблук. Тяжёлый, с металлической набойкой, он лёг в ладонь, как оружие. Я уже прицелилась — туда, где под слоем жира и золотых цепей билась его сонная артерия, — но не успела.  

Мгновение. Одно короткое, смазанное мгновение — и он упал пластом. Как подкошенный. Даже не вскрикнул. Только земля дрогнула под его весом, и лужа рядом вспенилась грязной водой. Я замерла с каблуком в руке, всё ещё сжимая его до побелевших костяшек, и не сразу поняла, что произошло...