Наследница Барона

Тимур.

Сердце всё ещё колотилось под рёбрами — тяжело, гулко, будто внутри грудной клетки работал старый перегретый двигатель. Каждый удар отдавался металлом в костях, раскатываясь по телу горячими толчками и никак не хотел стихать.

Воздух застревал где-то в горле, а лёгкие словно забыли, как дышать правильно. Пальцы до сих пор подрагивали — мелко, почти незаметно, но от этого не менее раздражающе — я сжал их в кулак, чтобы унять эту дрожь. Не помогло. И всё из-за одного дурацкого, мгновенного решения, которое я принял, даже не успев додумать до конца: камень с острым сколом сорвался с пальцев после короткого замаха. Бросок вышел
хлёстким и точным. В тот же миг всё вокруг словно потеряло движение: звуки провалились в тишину, а воздух загустел так, что каждый вдох приходилось буквально проталкивать в грудь.

Теперь этот хмырь лежал в луже у её ног и не подавал признаков жизни. Дождь заливал ему лицо, смешиваясь с грязью, пузырился у приоткрытого рта, и в этой картине не было ничего героического — только унылая, мокрая, вонючая реальность.

Я перевёл взгляд на Милену и задержался ровно на мгновение, не больше. Стоит. В сознание. Уже неплохо. Хотя выглядела она так, словно её только что достали из канавы: волосы свалялись в грязные сосульки, тушь растеклась чёрными дорожками до самого подбородка, куртка в бурых разводах, а лицо — красное, воспалённое, с прилипшим к щеке мусором — делало её похожей не на дочь великих людей, а на помятую жизнью шлюху, которую давно перестали жалеть даже свои. Никакого восхищения. Ни тени. Только глухое, вязкое отвращение, какое бывает, когда смотришь на что-то одновременно жалкое и претенциозное.

Избалованная девица, которая привыкла, что мир вертится вокруг неё, а он вдруг взял и треснул. И вот она стоит теперь — мокрая, грязная, потерянная, — но всё равно смотрит так, словно это я перед ней виноват.

Стоя друг напротив друга, мы молча смотрели на тушу. Медведь всё так же лежал лицом в луже, и только вода, скапливаясь у его рта, тихо булькала — мерзко, размеренно, словно отсчитывала секунды до того момента, когда кто-то из нас всё-таки заговорит. Дождь не утихал. Капли лупили по крыше Лады с резкой, жестяной дробью, и этот звук был единственным, что разбавляло тишину — густую, вязкую, как кисель, в котором мы оба увязли.

С трассы потянуло звуком мотора — низким, быстро нарастающим. Я повернул голову. Милиция. Машина сбросила скорость и покатилась вдоль обочины, оценивая картину, которую мы собой являли: серая Лада, брошенная наспех, за ней — грузная туша в малиновом пиджаке, распластанная в луже лицом вниз, над ним — Милена с каблуком, зажатым в побелевших пальцах, и я чуть позади, как тот, кто то ли пришёл разнимать, то ли добивать. Дождь не утихал, и всё это вместе — мокрый асфальт, грязь, красный лак на фоне серого утра — выглядело как дрянной кадр из второсортного детектива, который крутят по кабельному в три часа ночи.

Водитель приспустил стекло, и в образовавшуюся щель потянуло теплом из салона. Я не стал ждать вопросов — просто сунул руку в задний карман, нащупал удостоверение и поднял его на уровень плеча. Спокойно, без лишних движений. Он скосил взгляд, задержался на пару секунд, потом перевёл на тело в луже, на Милену, снова на меня. Кивнул — коротко, без вопросов, — и стекло поползло вверх, отрезая нас друг от друга.

Машина тронулась и через минуту исчезла за пеленой дождя, оставив после себя только шелест шин по мокрому асфальту и ощущение, что мы только что разминулись с крупными неприятностями.

Милена наклонилась — медленно, предельно аккуратно — и опустила каблук на землю. Так же молча, не глядя на меня, вставила ногу в туфлю и выпрямилась. Всё. Оружие вернулось на место. Но легче от этого не стало. Я стоял и ждал. Просто ждал. Хоть бы слово. Хоть бы полслова. Хоть бы «спасибо», «пошёл к чёрту», или на крайний случай «сучий сын» — что угодно, лишь бы не это надменное, колючее молчание, от которого у меня скулы сводило сильнее, чем от её визга пять минут назад. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает. Не злость даже — что-то другое. Раздражение, замешанное на усталости. Она молчала. И от этого молчания меня колотило ещё сильнее.

Мы стояли как два идиота. Просто стояли и пялились на мужика, который разлёгся в луже, как на курорте. Со стороны это выглядело настолько нелепо, что мне стало неловко. За себя. За неё. За эту немую сцену, от которой веяло не трагедией, а дешёвым фарсом. И я, переступив через собственную гордость — в отличие от некоторых, кто, видимо, вообще не знал слова "покладость" — шагнул ближе.

К ней? Нет. К туше. Но знаете что? Эта обезьяна отступила. На полшага. Всего-то. Но этого хватило, чтобы я почувствовал, как внутри снова заскребли кошки. Будто я к ней шёл. Будто я вообще о ней думал. Я даже не посмотрел в её сторону — просто присел на корточки, ухватил медведя за плечо и с натугой перевернул на спину. Тяжёлый, зараза. Как мешок с цементом.

И лучше бы я этого не делал. Нос у него был вмят набок — всмятку, как переспелый помидор, которым зарядили в стену. Всё лицо в крови, густой и тёмной, уже начавшей запекаться по краям. Глаза закрыты, рот приоткрыт, оттуда тонкой ниткой тянется слюна. Красавец. Прямо жених с открытки морга.

Я кашлянул и прижал два пальца к его шее — туда, где под слоем жира ещё должен был биться пульс. Раз. Два. Три. Вроде живой. Или уже нет. Давай же, вспоминай пару которую проспал. Ну не мог же он захлебнуться за пару минут, в конце то концов? Я начал считать заново, но сбился — над ухом раздался её голос, острый, как гвоздь:

— Живой?

Я лишь махнул рукой, застыв в воздухе, и снова принялся считать. Раз-два-три...четыре.

Она закатила глаза так, что чуть не вывихнула зрачки, и сложила руки на груди. Потом привалилась бёдрами к капоту Лады, игнорируя и открытую машину, и дождь, и здравый смысл. Вода лупила по её волосам, по лицу, по этой куртке, а она стояла и мокла, как будто так и надо. Гордая. Упрямая. Мокрая, как дворняга под ливнем. Я покосился на неё и ничего не сказал. Пусть мокнет. Может, хоть спесь с лица смоет.

Его пульс дрогнул под моими пальцами и побежал быстрее — живой, сука. Я убрал руку и выдохнул. Неблагодарно, а облегчённо — просто выпустил воздух, который всё это время держал в лёгких, как заложник. Ещё один труп мне сегодня был не нужен. Я и так на грани. Ещё чуть-чуть — и сорвусь. А срываться мне нельзя. Не здесь. Не при ней.

— Вроде дышит. — Пожал я плечами.

Милена скривила губы — не в усмешке, а в какой-то брезгливой гримасе, словно я сообщил ей не о том, что человек жив, а о том, что забыл помыть руки после параши, и сразу сел за обеденный стол. Её пальцы сами собой потянулись к вискам, зарылись в мокрые волосы, сжали их у корней.

— Вроде? — переспросила она и замерла.

Ни крика, ни истерики. Просто стояла и пялилась на тело, как на мебель, которую не туда поставили. Затем пальцы сгребли переносицу и сжали до красноты.

— Вай. Какой идиот... идиот... — буркнула она себе под нос и мотнула головой. — Вай, вай, вай...

Потом выдохнула — длинно, с присвистом, — и прижала костяшки к губам. Взгляд её уплыл куда-то в сторону, за обочину, в серую стену дождя, и там застрял. Я видел, как её губы шевелятся, но слов было не разобрать — только обрывки, только шёпот, быстрый и сбивчивый, как тиканье сломавшегося механизма.

Я лишь фыркнул. Выпрямил спину, хоть холодная вода уже пробралась за шиворот и плечи сами собой дрогнули.

И тут она взорвалась. Резко, без предупреждения — будто кто-то снова поднёс спичку к бочке с бензином. Вскинула голову и вонзила в меня взгляд, полный такого искреннего, животного возмущения, что я на миг оторопел.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?! — голос ударил, как пощёчина. Милена шагнула ко мне, сокращая расстояние до опасного, и я увидел, как побелели её скулы. — Кто тебя просил?! Кто, я спрашиваю, тебя сюда звал?!

Мою грудь распёрло от возмущения. Воздух встал в лёгких колом — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она сейчас серьёзно?! Я открыл рот, но не успел выдавить ни звука — она снова завелась, с пол-оборота, как старая сигнализация, которую заденешь локтем, а она орёт на весь двор.

— Из-за тебя у меня теперь проблемы! — палец упёрся в воздух и замер, нацеленный мне в грудь, как ствол. — Из-за тебя! Ты! Ты сюда зачем полез?! Ответь же мне!

— Я вообще-то спас тебя, — процедил я, засовывая руки в карманы поглубже, потому что, иначе они бы уже сомкнулись кольцом у кого-то на шеи. — Если бы не я, это ты бы сейчас валялась в луже. Лицом в грязь. Прямо как он. Поняла?

— Да что ты! — она вскинула руки и на миг замолчала, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. А потом как рявкнет: — Нахрена мне такие спасатели?! Я тебя умоляю! Лучше бы мимо прошёл!

— Ну знаешь ли, — я чувствовал, как жар приливает к лицу, как кожа на скулах натягивается и горит, — я её спас, а в итоге ещё и крайним оказался. Ты сейчас серьёзно?

— Да где же вас таких тупых штампуют?! — она всплеснула руками, будто действительно не понимала, как такие вообще доживают до взрослого возраста.

— Это я тупой?!

— Ты! — она топнула каблуком по луже, и грязная вода веером разлетелась в стороны, окатив мои штаны. — Ты... ты хоть осознаёшь, куда влез?! Вай...

Она устало потёрла лоб ладонью — с нажимом, словно пыталась стереть не только грязь. Шумно выдохнула, и тёплое облачко пара сорвалось с её губ, растворившись в сером воздухе.

— Отец узнает, он мне голову отрежет. Сначала мне, потом тебе. — Голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки и зыркнула исподлобья. — За эту выходку. За твою. Только за твою.

Я ухмыльнулся. Не сдержался, хотя момент был явно не тот.

— Напомню: ты хотела этого быка пырнуть каблуком. Я просто оказался быстрее.

— Это другое! Это была бы самооборона! — Милена дёрнула плечом, и глаза её полыхнули. — Дебил.

— Спас, называется, — выплюнул я и почувствовал, как внутри всё закипает с новой силой. Терпение лопнуло. Просто взяло и лопнуло, как гнилая нитка, на которой держалось моё самообладание. Я развернулся и зашагал прочь — быстро, зло, вбивая пятки сапог в мокрый асфальт. — Так и знал. Не нужно было тебя, дуру, трогать. Вообще не нужно было сюда втягиваться.

— Как ты меня назвал?! — её голос метнулся мне в спину, хлёсткий, как ремень, и я почти физически почувствовал удар между лопаток.

Я не обернулся. Только набрал полную грудь воздуха и рявкнул так, что эхо прокатилось над трассой, вспугнув ворон с придорожных столбов:

— Дура!

Она ещё что-то орала мне в спину — разобрал только «все вы такие» и «ненавижу», — но я даже не обернулся. Да пошла она. К чёрту. К тому самому медведю в лужу, пусть с ним теперь и разбирается. Уши заложило, и слава богу — меньше слышу, меньше злюсь. Хотя злость всё равно колотилась где-то под диафрагмой, горячая, как глоток неразбавленного вискаря. Тварь блядь. Вот же сука. Спас, называется. Подставил шею, подставил спину, подставил всё, что можно, а в ответ — истерика и плевок в душу.

Я шёл к машине, на ходу выдирая из пачки сигарету. Мокрая, зараза, но ничего — прикурил, пряча огонёк в кулаке, затянулся зло, глубоко. Дым обжёг горло. Плевать. Хоть что-то тёплое в этом гребаном дожде. Шагал по обочине и материл её про себя — без остановки, без жалости. Каждым словом, каким только мог. Выскочка. Истеричка. Шалава крашеная.

Может, и правда не надо было лезть. Может, пусть бы сама разбиралась со своим быком. Пусть бы он ей хребет переломал — глядишь, поумнела бы. Хотя нет. Такие не умнеют. Такие только множат вокруг себя хаос и ждут, что кто-то за ними подотрёт.

У машины меня уже ждал Юра. Вылез, пошатываясь, и вид у него был такой, будто он не в роддом ездил, а на собственные поминки. Я его понимал. Сам бы сейчас выжрал всё, что горит.

А началось-то с того, что мы с шарами и букетом — как два придурка, — помчались в полпятого утра в больницу. Наташка рожала. Жена его. Юра в машине орал, что станет отцом, что это лучший день в его жизни, что он назовёт сына в честь своего деда. Я крутил баранку, поддакивал, сигналил встречным фурам — праздник же. А потом — роддом. Мы влетели на этаж, запыхавшиеся, счастливые. И там, в коридоре, у стеклянной двери в палату, Юра замер. Я сначала не понял, в чём дело, а потом проследил за его взглядом. За стеклом, у кувеза, стояла Наташка — бледная, уставшая, — и держала на руках младенца. А рядом с ней, склонившись над свёртком, стоял мужик. Смуглый. Черноволосый. Явно не русский. И он улыбался. Так, как улыбаются отцы. Юра ничего не сказал. Просто стоял и смотрел. А потом развернулся и пошёл к выходу. Молча. Без крика. Без слёз. Без единого слова.

Дальше — как в тумане. Он лез во все бары, во все магазины, хватал с полок бутылки, орал на кассиров, лез драться к каким-то мужикам, которые косо на него посмотрели. Я тащил его за шкирку, вырывал, запихивал обратно в машину, снова вытаскивал. И вот теперь он стоял передо мной — мокрый, пьяный, с глазами, полными такой тоски, что мне на мгновение стало стыдно за свою злость. Но только на миг. Потому что в ушах всё ещё звенел её визг. И это, сука, не лечилось.

Да и смысл это обсуждать снова? Юра задрочил меня сегодня настолько, что убить его — сил нет, а придушить — есть за что.

Этот придурок сел за руль, пьяный в стельку. Не просто выпивший — в хлам. В то самое состояние, когда люди не ходят, а плывут, и им кажется, что оно: боги дороги. И я, как мальчишка пятнадцати лет, за ним на попутке. Как за одиннадцатиклассницей, которая сбежала с физры и теперь строит из себя взрослую. По всему городу. От бара к бару. От магазина к магазину. Он вылетал с бутылкой, я вырывал её из рук. Он снова садился за руль, я снова ловил тачку и гнал следом. Идиот. Два идиота.

Остановило его только дерево. Вернее — мой капот, который он впечатал в ствол старого тополя на полном ходу. Сто двадцать километров в час, может, меньше, но в его состоянии хватило. Юра не справился с управлением, вильнул, и передок моей машины всмятку — на тыщ тридцать, не меньше. Затем я выскочил из попутки, подбежал, дверь нараспашку, а он сидит, руки на руле, лоб в крови, и улыбается, как дурак.

Захотелось добить. Честное слово — захотелось. Но тогда с опушки вдруг донёсся крик — грубый, с отборным матом. Я застыл. Нужно было просто завести мотор и уехать. Сделать вид, что ничего не услышал. Но ноги сами понесли меня на звук, будто решение уже приняли без меня. И если бы тогда я остановился, сейчас не был бы причиной всех этих "проблем"

— Тимур, — крякнул Юра, опираясь плечом о бок машины. Его качало, как пьяного матроса на палубе. — Я отремонтирую... кля... клянусь.

Он говорил медленно, еле ворочая языком. Алкоголь глушил речь, превращая слова в кашу, и мне приходилось додумывать окончания самому. Я выпустил дым в сторону и стиснул окурок между пальцев — так, что бумага смялась.

— Юр, — начал я и замолчал. Сил говорить не было. Вообще никаких. Ни спорить, ни утешать, ни ржать над его клятвами. Просто заткнулся и повернул голову назад.

Милена исчезла. Машина её стояла на месте, а самой — нет. Ни у тела, ни у обочины, ни у леса. Слиняла. Ну и чёрт с ней. Мне не интересно. Совсем. Абсолютно. Главное сейчас, доползти до отеля. Душ — койка — тишина. И чтобы ни одной бабы с каблуком в радиусе километра.

Следующие несколько часов прошли в мутной, неинтересной бытовухе. Я с горем пополам довёз Юру до его берлоги — он то отключался, то снова начинал клясться в вечной дружбе и обещал починить тачку, — и кое-как затащил его в квартиру. Уложил на диван, стянул ботинки, сунул под голову подушку. Он что-то пробормотал про Наташку, про сына, про «всё, конец», и отрубился. Я постоял над ним пару секунд, потом хлопнул дверью и уехал в отель.

На этот раз мне никто не мешал. Никто не звонил, не ломился в номер. Я выключил телефон, рухнул в кровать и провалился в темноту, как в яму. Спал без снов, без движений, без единой мысли. Как младенец. Даже лучше — младенцам хоть что-то снится.

Но моё сонное счастье длилось недолго.

К вечеру — или к ночи, я не разбирал, — что-то резко выдернуло меня из небытия. Удар. Хлёсткий, звонкий, как пощёчина на спор. Голова дёрнулась в сторону, шея прострелила болью, и я вскочил, как резаный, сжав кулаки, готовый драться с кем угодно — хоть с чёртом, хоть с его бабушкой. Но осёкся.

Рядом с кроватью стоял охранник Виктора — здоровенный, бритый, с руками, как две кувалды, — и смотрел на меня без всякого выражения. А в кресле у окна, закинув ногу на ногу, сидел сам Виктор. В идеально отглаженном костюме, с лёгкой, почти отеческой улыбкой и глазами, в которых не было ничего отеческого. Он стряхнул невидимую пылинку с манжета и усмехнулся.

— Доброе утро, принцесса.

Я заморгал, тряхнул головой, пытаясь понять — привиделось мне это спросонья, или всё по-настоящему. Ответ пришёл сразу. Охранник без замаха влепил мне подзатыльник — тяжёлый, как удар прикладом, — и тело качнулось вперёд. Я тут же закрыл голову руками, инстинктивно, как в детстве, когда старшие пацаны зажимали в углу.

— Я вам груша для битья, или хули ты меня трогаешь?! — рявкнул я и на всякий случай отодвинулся на другой край кровати, подальше от этого быка. А то мало ли — вдруг бешеный.

Виктор даже бровью не повёл. Сидел в кресле, как в тронном зале, и смотрел на меня сверху вниз — хоть я и был выше, и злее, но почему-то именно он всегда смотрел так, словно я перед ним в вечном долгу.

— Тимур, скажи мне, — его голос звучал спокойно, почти ласково, но от этого становилось лишь неуютнее. — А за что я тебе плачу?

Он выдержал паузу, давая мне поверить, что сейчас удастся вставить хоть слово. Но стоило открыть рот, как он заговорил снова.

— Чтобы ты спал? Или задание выполнял?

— Витя, я не жравши, не спавши вторые сутки, — я зевнул, натягивая джинсы прямо на голое тело. — Что вы от меня все хотите?

— Чтобы ты работал, Тимур. Чтобы ты людей ловил. — Он вскинул бровь и сложил руки на груди. — Или я тебе за красивые глаза деньги плачу?

Я застегнул ремень и поднял на него взгляд. Усталый. Злой. Но прямой.

— Я в этом дерьме десять лет, Вить. Десять. Ты хоть раз за эти годы усомнился во мне? Хоть раз я подвёл?

Он помолчал. Пожевал губу, будто пробуя мои слова на вкус, и нехотя кивнул — мол, зачтено.

— Ладно. Ближе к делу. Ты придумал, как будешь к этой девице подходить?

— В процессе.

— Ответь мне Кость, — Виктор перевёл взгляд на охранника и кивнул в мою сторону, — почему я должен думать за него?

Тот ухмыльнулся — криво, некрасиво, — но промолчал. Видимо, знал своё место.

— Пока ты в "процессе", — Виктор снова повернулся ко мне и подался вперёд, сложив локти на коленях, — взрослые люди за тебя всё решают. Так что слушай сюда и не перебивай.

Я открыл рот, но он выставил ладонь — жёстко, как шлагбаум.

— Ты устраиваешься к Эскобару в дом. Под другой фамилией. Легенду тебе сделают.

Я снова дёрнулся возразить, но он цыкнул, и я заткнулся. Не из страха — из усталости. Просто сил не было спорить.

— Там устанавливаешь прослушку — везде, где сможешь. В спальне, в гостиной, в кабинете. И планы немного сдвинулись: теперь тебе нужно через девку забрать кое-какие бумаги. Важные. Очень. И передать мне. — Он самодовольно улыбнулся, явно довольный своей гениальной схемой. — За документы не беспокойся, Юра позаботится. Кстати, где он?

Я открыл новую пачку, достал сигарету и, толкнув балконную дверь, даже не вышел наружу — просто встал в проёме, сунул сигарету в зубы и чиркнул спичкой.

— Дома с женой. Сын у него родился.

Ветер с улицы рванул пламя, но я прикрыл его ладонью, поднёс к кончику, затянулся. Дым смешался с холодным воздухом и тут же растаял.

— А если он меня не возьмёт? — я повернул голову и выдохнул дым в его сторону. — Говорят, он русских не любит.

— Говорят, кур доят, — огрызнулся Виктор, отмахиваясь от дыма, как от назойливой мухи. — У него там половина охраны — русские. А у тебя преимущество: ты наполовину татарин. В документах напишем, что чистый. Мать — татарка, отец — татарин. Деды — татары. Всё, вопрос закрыт.

Я затянулся ещё раз, глядя в серое небо за балконом.

— Бог с ней, с нацией. Как я прослушку-то ставить буду? У него в доме, по-любому, камер — жопой жуй. Шаг влево, шаг вправо — и меня вычислят раньше, чем я успею чемодан разобрать.

Виктор усмехнулся — не добро, не зло, а как-то по-деловому, будто я спросил очевидную глупость, на которую у него давно готов ответ.

— Вот для этого ты и работаешь с нами десять лет. Не просто же так я тебе деньги плачу. — Он поднял свой зад с кресла, не спеша поправил седые волосы, и направился к выходу. У двери крикнул: — У тебя двадцать минут, чтобы собраться.

— Куда? — я скосил на него взгляд через зеркало, не поворачивая головы.

— Догадайся с трёх раз.

Дверь хлопнула, и я остался один. В номере повисла тишина — только ветер гулял с балкона да где-то внизу, на ресепшене, звякнул телефон. Я затянулся последний раз, выпустил дым в потолок и хмыкнул.

Мда. Витя сегодня не в духе. Может, жена снова с любовницей застукала. Или наоборот — любовница с женой. С него станется. Он вообще был тем ещё ходоком, и я уже давно не парюсь, кому он там засаживает, лишь бы не начальству.

Я отмахнулся от этих мыслей, как от дыма, и зашарил глазами по номеру. Футболка. Где-то здесь валялась. На спинке стула? Нет. В кресле? Тоже нет. А, вот она — смятая, под кроватью, вместе с совестью и остатками моего терпения. Я подобрал её, встряхнул и натянул через голову.

Двадцать минут — и я стану другим человеком. Документально. С новой фамилией, новой биографией и старыми проблемами, которые никуда не денутся, сколько бумаг ни меняй.

Время в дороге смазалось — просто смотрел в окно и не заметил, как мы приехали. Очнулся уже на стуле. Белый фон за спиной, камера перед лицом. Фотограф сделал пару снимков и вывел их на экран. На первом меня перекосило влево, на втором — вправо. Ни в одном зеркале я таким не был, а тут — пожалуйста, документальное подтверждение.

— Какую?

— Третью, — я поднялся со стула и потёр шею. Затекла. Вечно она затекает, когда сижу перед камерой — будто объектив вытягивает из меня всё, включая способность держать голову ровно.

— Когда паспорт будет готов? — Витя стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди, и даже не смотрел в мою сторону. Ему было плевать на мои фотографии. Ему вообще на многое было плевать, кроме результата.

— К часов пяти.

— Отлично. У тебя будет время собраться. — Он подмигнул — эта его дурацкая привычка, от которой мне всегда хотелось поморщиться, — и вышел. Я двинулся следом, но сзади окликнули.

— Тимур, какую тебе фамилию? Васанов или Хазанов? — Дима спросил это так буднично, словно шаурмист, уточняющий, с каким лавашом сделать заказ.

— Более ублюдских не было? — уголки моего рта дрогнули и поползли вверх. — Давай Хазанов. Сойдёт за благородного.

Дима лишь пожал плечами и отвернулся к монитору — мол, твоё дело, хоть Горбачёвым назовись. А я, наконец освободившись, вышел в коридор и проследовал в кабинет Вити.

Он сидел за столом, развалившись в кресле, и изучал что-то на мониторе — по лицу пробегали блики, строчки, цифры. Что именно — я не видел, да и не особо хотелось. На диване пристроился Женя. Перед ним на журнальном столике — целая россыпь мини-микрофонов, диктофонов, жучков. Он методично, один за другим, проверял каждый: подносил к уху, щурился, хмурился, откладывал в одну кучу, перекладывал в другую. Монотонно. Почти медитативно.

Пересекая кабинет, я опустился в кресло напротив Виктора — не дожидаясь приглашения. Спинка скрипнула под моим весом, я закинул ногу на ногу и уставился на него в ожидании.

— Когда мне приступать?

— Завтра с утра, — бросил Виктор, не отрываясь от экрана. — Наши люди уже позвонили. Тебя будут ждать в семь тридцать.

Я только молча кивнул, подпирая голову кулаком и зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот ладонью. Настенные часы пробили полночь — глухо, с металлическим отзвуком. Вот какой нормальный человек в двенадцать ночи будет торчать за три пизды от дома? Это явно не про Витю. У него, точно вместо крови — кофе, а вместо совести — график.

— Тимур, смотри и запоминай, — Женя постучал пальцем по столу, привлекая моё внимание. Он вообще был из тех, кто любит указывать — пальцем, ручкой, взглядом. — Вот этот, — он ткнул в первый диктофон, — третий. Этот — восьмой. И этот — девятый. Поставишь на первом этаже. Понял?

Лишь едва заметно качнул головой, пытаясь удержать ускользающее сознание.

— Первый и четвёртый — на втором, — его палец перескочил дальше, — остальные — на третьем. Не перепутай. Менять никто не будет.

Разглядывая эту махину, я наконец прочувствовал цену своих гонораров. Ошибок здесь не прощают. Один неверный шаг. Один перепутанный этаж. И плата станет неподъемной — с тебя спросят шкурой, а не бумажками.

— Значит так, — Женя защёлкнул кейс с глухим звуком, и его палец уперся в стол, словно вбивая гвоздь в крышку моего гроба. — Составишь подробный план дома и всей территории. Выстроишь график: кто приходит, кто уходит, кто где трётся и когда. Проследишь, как и во сколько Арам обходит дом. Узнаешь, где хранится оружие. Главное, вотрись в доверие прислуге, охране — всем, кто может быть полезен. Чтобы через неделю тебя перестали замечать. Ты должен стать частью интерьера. И только попробуй облажаться.

Мои губы не удержались, сами сложились в кривую, довольную усмешку, хотя внутри всё сжалось пружиной. Откинувшись на спинку стула, я перекинул ногу на ногу, лениво, почти по-барски поправил воротник футболки.

— Я не пойму одного... — голос сочился ядом раздражения. — Мне Роз... Милену, — я едва не поперхнулся, чувствуя, как чужое имя острым осколком царапает горло, — похищать или летопись семейного безумия на всё кодло Эскобаров сочинять? Может, мне еще родословную их выкормышей до пятого колена поднять? Да психологический портрет по почерку на дерьме составить?

Виктор качнулся вперед. В его движении не было лишней суеты, но оно само по себе выключило воздух в комнате. Он смотрел не на меня — сквозь меня. С таким же выражением лица, смотрят на гнилой зуб, который пора рвать без наркоза.

— Рот закрой, артист, — отрезал он так, что эхо звякнуло в висках. — До девчонки мы доберемся позже. А сейчас мне нужен Арам. Ты выпотрошишь его жизнь до кишок. Меня не интересует цвет его трусов, если только он не зашил туда ключ от сейфа. Всё, что на него можно нарыть: где спит, в пижаме или голый, что жрёт на завтрак. С кем трах... — он на секунду запнулся, и его рот искривила гадливая усмешка, — встречается, кому задирает юбку или брюки, кого имеет, а кто имеет его. Где прячет наличку, в какой банке, под какой плиткой. Ты вывернешь его наизнанку и выставишь напоказ всё его гнилое нутро. Я хочу, чтобы, когда мы закончим и я войду в его дом через парадную дверь, эта мразь проклинала не только день, когда родилась, но и ту секунду, когда её шлюха-мать сказала «да» его папаше. Понял, или разжевать и в рот положить?

Я улыбался всё шире — до хруста в скулах, до побелевших желваков. Улыбка вышла нехорошая, режущая, как заточенная кромка стекла.

— Слышишь, барин, — голос сочился медом пополам с отравой, — ты мне рот не затыкай. Попридержи свои барские замашки. — Я наклонил голову набок, разглядывая его, как санитар разглядывает буйного. — Говори проще, без выебонов. Ведь вся твоя драгоценная мощь, сейчас лежит у меня в ладонях. И если Арам хоть краем уха узнает, что‌ ты затеваешь за его спиной... — Пауза лопнула каплей жира на раскаленной сковороде. — Он тебя самого без смазки в очко выебет. И даже не вспотеет.

Витя закипел. Краска поползла от воротника вверх, заливая шею багровыми пятнами, ноздри раздулись — того гляди пар из ушей повалит. Ай да картина.

— Ты совсем оборзел, щенок?! — Он поднимался медленно, вдавливая кулаки в столешницу так, что побелели костяшки. — Да если бы не я, ты бы с голоду сдох под забором, и дворовые псы тебя бы не обнюхали, побрезговали. Вспомни, сука, кто тебя принял! Кто тебя с дерьма отмыл! Кто воспитал из тебя человека — хотя, видит бог, зря старался!

— Помню только, как торговцы за рубежом в штаны складывались от восторга, когда на меня клюнула дочь нефтяного магната. — Я поднялся одновременно с ним, не уступая ни дюйма. — И как через месяц я уже паковал трёх заключенных на рейс в Бельгию. Так что не надо мне тут про заборы и голод, благодетель хренов.

— Да, благодетель! — вопил он, срывая голос, и вены на шее вздулись шнурами. — Потому что я показал тебе, как жить! Потому что я, сука, дал тебе возможность жить так, как живут нормальные люди! А не как...

Я шагнул ближе, вжимаясь бедрами в край стола, и голос мой упал до шепота — тихого, опасного, как лезвие, поднесенное к горлу:

— Кто? Ну же, давай. Договаривай, не ссы.

Витя выдохнул шумно, с присвистом, и рубанул воздух ладонью. Глаза горели, но где-то в глубине уже плескалось что-то похожее на осознание — перегнул, махнул через край. Но отступать было поздно.

— Да как бомж, — выплюнул он, и слово это упало между нами тяжелое, грязное, будто ком земли на крышку гроба. — Как последний бомж под забором. Вот как.

— А Юра еще спрашивал, почему я расторгаю с тобой контракт, — я обвел взглядом помещение, брезгливо, будто осматривал загаженный свинарник. — А потому что дерьма здесь по горло. Кругом. Включая тебя, Вить. Ты — самое вонючее, что здесь есть.

Он дернулся, словно я плюнул ему в лицо, но я не дал вставить ни слова. Наклонился ближе, понизив голос до интимного, почти ласкового — так нож в печень заходит мягче:

— Ты олень, Витя. Матёрый, ветвистый. Ходишь с короной из собственных рогов, которые тебе старательно наставила жена, и даже не чешешься. Все вокруг знают, вся обслуга шушукается за твоей спиной, один ты, дурак, не видишь. Не надо мне тут про нормальную жизнь рассказывать. У самого — цирк на выезде и клоун в главной роли.

— Мужики, хорош! — Женя резко поднялся со своего места, уперся ладонями в столешницу и навис над ней, переводя напряженный взгляд с меня на Витю и обратно. Голос звучал вкрадчиво-примирительно, но в глазах уже плескалась тревога. — Всё, остыли оба. Давайте коньяка, а? Хорошего, армянского. Расслабим гайки, пока кто-нибудь тут кровью не умылся.

— Обойдусь, — бросил я, сгребая куртку со спинки стула. Развернулся резко, почти на носках, и зашагал к выходу, не оглядываясь. — А то вдруг потом и этим упрекнут. Посчитают, блядь, по рюмкам. Завтра увидимся.

Женя что-то крикнул в спину, даже дернулся следом, но договорить ему не дали. Тяжелая дверь ахнула за моей спиной и отрубила его голос на полуслове — только глухой хлопок разнесся по коридору и затих, как пощада.

Я вылетел наружу, попутно влезая в куртку — рукав подвернулся, и я рванул его с такой злостью, что едва не треснула кожа. Морозный воздух обжег легкие, но не остудил. Слова Вити всё еще крутились в башке, липкие, как чужая слюна, и я старательно, до скрежета зубов, пытался их вытравить.

Никто? Это он никто. Пустое место без меня, без моего ума, без моей хватки. Конченая тварь, возомнившая себя хозяином жизни. Я шёл, вбивая подошвы в асфальт, и желание покончить со всем этим разом росло внутри — выше, шире, заполняя грудную клетку до распора. Я считал минуты. Отщёлкивал их в голове, как патроны в обойме. Еще немного — и эта мелодрама захлопнется, как дешевая книжонка, которую пора выбросить на помойку.

Но если бы Тимур знал, что всё так просто не кончится... Если бы он хоть краем сознания, хоть смутным предчувствием уловил, во что ввязывается — он бы никогда, ни за что, ни под каким предлогом не сунулся сюда. Обошёл бы за версту. За километр. За целую жизнь.

Что-то кольнуло в груди — глухо, ниже сердца. Я списал на потрепанные нервы и, закурив, зашагал дальше, вжимая голову в плечи от промозглого ветра. Мысль была одна: лишь бы отель еще не закрыли. Выспаться нужно. Хоть как-то. Хоть пару часов, пока организм не начал отключаться прямо на ходу.

А через шесть часов я уже сидел на жестком стуле посреди огромного кабинета. Стены давили роскошью дурного вкуса: картины в золотых рамах, тяжелые портьеры из малинового бархата, подхваченные витыми шнурами с кистями, а над головой — чучела оленьих и львиных голов, застывших в вечном стеклянном удивлении. Вдоль стен тянулись стеллажи из мореного дуба, уставленные фарфоровыми статуэтками, серебряными кубками и какими-то восточными вазами размером с хороший бочонок. И на верхней полке стояла небольшая фотография девчонки. Черты лица до боли напоминали розу. Точнее... Милену.

Пол устилал персидский ковер ручной работы — толстый, мягкий, шаги в нем тонули, как в мокрой глине. На потолке — хрустальная люстра в три яруса, каждая подвеска которой ловила свет и дробила его на десятки мелких радуг. В углу притаился массивный глобус на резной подставке, а за ним — барная стойка с графинами, полными янтарной жидкости. Пахло деревом, пылью, дорогим табаком и старыми деньгами — тем самым запахом, который не выветривается никакими проветриваниями, потому что въелся в каждую щель, в каждую складку этой показной, крикливой роскоши.

Во главе стола из черного дуба, инкрустированного золотыми каемками, восседала милая девушка. Милая — если не смотреть в глаза. Холодные, цепкие, оценивающие. Она лениво перелистывала папку с моими документами, и я чувствовал себя экспонатом на аукционе.

— Значит, Тимур Рашидович, — протянула она, подняв взгляд поверх бумаг, и я кивнул, стараясь выглядеть максимально безобидно. — Ответственный. Стрессоустойчивый.

Она перелистнула страницу и вчитывалась в каждую строчку с дотошностью налогового инспектора. Явно не охранника нанимает — бухгалтера, не меньше.

— Очень хороший у вас опыт. Особенно в Москве, у олигарха.

В правом ухе тихо кашлянули. От неожиданности я дёрнулся слишком резко. Девушка заметила это и вопросительно посмотрела на меня. Не успев ничего придумать, я брякнул первое, что пришло в голову:

— Артрит не долечил. С сыном магната за рубином нырял. Ледяная вода, чтоб её.

Девушка ничего не ответила. Только коротко кивнула, а по взгляду стало ясно: не поверила ни единому слову.

В наушнике ожил голос Жени — тихий, но такой злой, что я едва не поморщился.

— Молчи, идиот.

Я лишь крепче стиснул зубы и растянул губы в вежливой улыбке. Похоже, каждое новое предложение только сильнее хоронило мои шансы.

Дверь кабинета распахнулась. Я прикрыл глаза всего на миг и медленно выдохнул.

Арам.

Его приближение можно было узнать, даже не глядя. Тяжёлые шаги глухо отдавались в паркете, словно каждый из них вколачивал половицы глубже в пол. Вес под сотню килограммов не скрыть.

— Время — деньги, — бросил он, даже не взглянув на мою папку. Девушка мягко, по-кошачьи, выскользнула из-за стола, уступая место этому кабану. Он рухнул в кресло, и кожа жалобно скрипнула под его массой. — Поэтому давайте без прелюдий, без лирики, как я это называю. Блиц-опрос. На профпригодность. Готовы?

Я лишь кивнул, стараясь удержать на лице спокойную, уверенную мину.

— Кто был последним императором единой Римской империи? — начал он с козырей, и я почувствовал, как внутри всё сжалось в ледяной комок.

В наушнике зашуршало, и голос Юры скомандовал:

— Володя, поднимай Рим. Быстро.

Я услышал торопливый стук клавиш.

— Так, Рим, Италия... — протянул я, делая задумчивое лицо, будто перебираю в памяти варианты. — Спартак... Геркулес... Калигула... Версачи...

— Какая, блядь, Версачи?! — взорвался в наушнике Виктор. — Молчи, дурак!

— У вас двадцать секунд, — напомнил Арам, и уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки.

— Нашёл! — облегчёно выдохнул Володя.

— Конечно, как я раньше не вспомнил... — Я прочистил горло, расправил плечи и выдержал паузу ровно настолько, чтобы это не выглядело подозрительно. — Феодосий Первый. Великий. Третий век, если не ошибаюсь. Разделил империю между сыновьями — Аркадием и Гонорием. После него единый Рим уже не дышал.

Лицо Арама изменилось — едва уловимо, но я заметил. Его пальцы застыли на застежке наручных часов, массивных, явно штучной работы, и он даже позволил себе улыбнуться — скупо, уголком рта, но всё же.

— Неплохо, — процедил он с оттенком уважения. — Хорошо. Имена трех кораблей из эскадры Христофора Колумба.

Арам сложил руки в замок, и я увидел, как на его шее качнулась золотая цепь — толщиной в палец. Каждое звено играло бликами от хрустальной люстры, и я на мгновение залип на эту показную, крикливую роскошь.

— А вопросы про работу охраны будут? — не выдержал я.

— Парень, — он хмыкнул снисходительно, — это и есть вопросы про работу охраны.

— А, да... — я растянул губы в ухмылке. — Хорошего человека найти — как Америку открыть. Редкая удача.

— Открыл! — радостно пискнул Володя в наушнике.

— «Санта-Мария», — начал я, и мои пальцы сами собой за теребили ручку дорожной сумки, выдавая напряжение. — «Пинта». «Нинья». Три каравеллы, если мне не изменяет память.

— Вы мне всё больше нравитесь, — Арам откинулся в кресле, и кожа снова жалобно скрипнула под его массой. В глазах его мелькнуло что-то похожее на азарт. — Последний вопрос. Во что был одет Наполеон Бонапарт во время битвы при Ватерлоо?

И здесь накрыло. В наушнике начался сущий бедлам: Володя судорожно стучал по клавишам, бормоча себе под нос обрывки фраз, Виктор с Женей оживленно спорили, перебивая друг друга, и эта каша в ухе убивала всё. Я слышал обрывки: «...серый сюртук...» — «...нет, синий мундир...» — «...да подожди ты, там несколько версий...» — и от этого гвалта мысли путались, как леска в кармане.

Арам молча ожидал. Только кончики его пальцев размеренно отбивали ритм по столешнице, словно отсчитывая последние секунды моей форы. Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать.

Я вдохнул, но слова так и не сложились.

— Интернет завис, — перебил Володя, жалобно мыча в наушнике. — Бля, да как так-то, самый момент...

Арам отвёл взгляд куда-то в окно, за которым серое небо давило на горизонт, и лениво махнул рукой:

— Мы вам перезвоним. Жан, проводи его.

Девушка натянула дежурную улыбку и уже двинулась ко мне — спокойно, уверенно, с явным намерением вежливо выпроводить назойливого гостя. Но я ее опередил. Вскинул руку, останавливая на полпути.

— Погодите. Дайте шанс.

Я начал мять виски пальцами, вдавливая подушечки в кожу до легкой боли, и зашептал себе под нос, как молитву:

— Думай... думай... думай, сука...

В наушнике повисла гробовая тишина. А потом — слащавый, монотонный голос, тягучий, как патока. Одна из любовниц Арама, та самая, что за неплохую сумму согласилась помочь и с семи утра сидела вместе с ребятами за столом, лениво перебирая наманикюренными пальцами:

— О боги, мальчики, это же элементарно... Он был одет...

— Серый сюртук, поверх мундира гвардейского егеря, и двууголка, — выпалил я, как реп, на одном дыхании, пока мозг не успел включить фильтр «да ну, бред какой-то».

Арам замер. Медленно, очень медленно обернулся, поворачиваясь в кресле всем своим грузным телом. Скрип кожи. Тишина. Его взгляд сверлил меня насквозь.

— А повязка?

Внутри всё оборвалось. Потому что женщина в наушнике замолчала. Просто вздохнула и замолчала.

Я сглотнул. Во рту пересохло, как в пустыне. Мозг прокрутил в голове картинку — картины, учебники, кадры из какого-то дурацкого фильма по History Channel, — и я вдруг понял: не было. Нигде не было.

— А повязки, — я выдержал паузу, насколько хватило воздуха в легких, — не было. Он не закрывал глаз. Бонапарт не носил повязку. Ни при Ватерлоо, ни при Аустерлице.

Взгляд Арама медленно скользнул ко мне, затем к папке, после — к девушке. Он задержался на ней на секунду, недоверчиво сощурившись, словно искал подвох. Потом снова вернулся к папке.

— Оформляйте, — бросил он и отвернулся к окну, теряя ко мне интерес. — Завтра к восьми. Охрана проинструктирует.

Ухо взорвалось визгом Володи и сдавленным матом Жени. Виктор что-то орал, но я уже не разбирал слов. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, а пальцы всё еще дрожали на ручке дорожной сумки.

Я встал, стараясь не показывать, как подкашиваются ноги. Дама проводила меня до двери, и напоследок шепнула одними губами:

— Повезло.

Возражать не стал. Сам ещё не понимал: повезло — или всё только началось.