Правило полутора метров

— Ты волнуешься, — сказала она, наблюдая, как он в который раз перебирает файлы на ноутбуке.

— Нет.

— Врёшь.

Он поднял голову. Снял очки, положил на стол. Без них его лицо казалось уставшим, но спокойным — такого она не видела давно, с самого начала их знакомства. Без защиты. Без маски.

— Волнуюсь, — признался он. — Не из-за защиты. Из-за того, что будет после.

— После — это завтра.

— После — это Италия.

Она не ответила.

Села на подоконник, обхватила колени руками. За окном уже стемнело, но майские сумерки тянулись долго — небо на западе ещё подсвечивало розовым, хотя звёзды уже проступали над крышами. Внизу, во дворе, кто-то играл на гитаре — плохо, но душевно, старая дворовая песня, которую Алиса слышала сто раз и никогда не запоминала. Демид подошёл, встал рядом. Не касался — просто стоял, глядя в то же окно.

— Не хочу, чтобы ты уезжала, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Но я не буду тебя держать.

— Я знаю, — повторила она, положила голову ему на плечо. — Ты хороший. Слишком хороший для меня.

Он усмехнулся, провёл рукой по её волосам. Пальцы были тёплые, чуть шершавые от карандаша.

— Это ты хорошая. А я просто... стараюсь.

Они стояли так долго. В мастерской было тихо, только лампы гудели своим ровным, убаюкивающим гудением, да где-то в коридоре хлопала дверь — то открывалась, то закрывалась, то снова открывалась, будто кто-то не мог решиться уйти.

— Пойдём, — сказал он. — Посидим.

Она кивнула.
Они сели на старый диван — тот самый, продавленный, скрипучий, на котором она провела столько бессонных ночей, сворачиваясь калачиком под его курткой. Демид откинулся на спинку, она прижалась к нему, положив голову на грудь. Ей было слышно, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как морской прибой, который она никогда не слышала, но представляла именно таким.

— Помнишь, как мы первый раз здесь оказались? — спросил он.

— Ты уронил карандаш и обозвал меня занудой.

— А ты сказала, что я никогда не научусь чертить.

— И всё же.

— И всё же.

Она провела пальцем по его ладони — от запястья к кончикам пальцев, изучая каждую линию, каждую трещинку на коже. Ей хотелось запомнить его руки, их тепло, шершавость мозолей, которые появились от бесконечных ночей с карандашом. Она знала: когда она будет в Италии, она будет вспоминать эти руки. Как они держали кружку с кофе. Как поправляли очки. Как гладили её спину перед сном.

— Демид.

— М?

— А что будет, если я всё-таки уеду? Мы будем писать друг другу? Звонить?

Он молчал долго. Потом взял её руку, переплёл их пальцы.

— Я не умею писать длинные письма. — Он говорил тихо, почти шёпотом, глядя в потолок. — Но я буду пытаться.

Улыбка тронула её губы.

— А я буду отвечать.

— Даже если у тебя там будет куча итальянских друзей и кофе вкуснее?

— Даже тогда.

— Даже если ты забудешь, как я выгляжу?

— Не забуду, — она подняла голову, посмотрела на него. — Ты — единственный, кого я не хочу забывать.

Он наклонился, поцеловал её — не страстно, не спеша, а так, как целуют, когда хотят запомнить вкус, когда хотят остановить время. Она ответила, притянула ближе, запустила пальцы в его волосы, которые пахли кофе и почему-то летом — сухим, горячим, долгожданным.

Потом он уложил её на диван, осторожно, как будто она была из того самого ватмана, который боишься помять. Она смотрела на него сверху вниз, на его лицо в полумраке — спокойное, без привычной полуулыбки, без защиты, той, что он носил как броню.

— Можно?

Она улыбнулась.

— Всегда можно.

Всё происходило медленно, почти тягуче — без суеты, без слов, только дыхание, только прикосновения, только скрип старого дивана и гул ламп. Он целовал её плечи, она гладила его спину, чувствуя пальцами шрам от операции — длинный, неровный, как карта той боли, которую он носил в себе годами. Шрам был гладким на ощупь, но под пальцами чувствовалась каждая клетка, каждая минута того времени, когда он лежал в больнице и не знал, сможет ли плавать, чертить, любить.

Она уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах — кофе, табак, что-то ещё, её, родное. Он обнимал её, прижимал к себе, гладил по спине. Никто не торопился. Никто не думал о завтрашней защите, о чертежах, об Италии, о том, что через две недели они окажутся по разные стороны экрана телефона.
Было только здесь и сейчас.

Потом они лежали, укрывшись его курткой, потому что на диване не было пледа. Алиса чувствовала его дыхание — тёплое, ровное, оно щекотало её макушку. Он гладил её по спине, водил пальцами вдоль позвоночника, и от этого ей хотелось закрыть глаза и никогда не открывать, остаться здесь, в этой секунде, где нет ни дипломов, ни грантов, ни расставаний.

Она прижалась ближе, уткнулась носом в его шею. Ей было тепло, хорошо, спокойно. Она чувствовала его пульс — ровный, сильный — и её собственное сердце постепенно выравнивало ритм под него.

— Демид?

— М?

— Спасибо. За всё.

— Не за что.

— За то, что научил меня... ну, не контролировать каждую минуту. Не считать время.

Он усмехнулся, провёл ладонью по её волосам.

— А ты меня — держать карандаш. И доверять.

— Мы хорошая команда.

— Лучшая.

Где-то на улице залаяла собака — глухо, протяжно, будто ей было холодно. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, на секунду осветив трещины в штукатурке. Они напоминали карту реки — ту, которую Алиса когда-то разглядывала в потолке общежития.

Часы на запястье она сняла ещё в начале вечера — положила на стол, рядом с его очками. Сейчас они тикали где-то там, в темноте, но она не слышала их. Или слышала, но не обращала внимания. Впервые за два года она не знала, сколько времени. И ей было всё равно.