13. Мост
— Пойдём, покажу кое-что.
— Куда?
— Не бойся. Недалеко.
Он повёл её не к главному входу, а в обход, вдоль глухой стены спорткомплекса, где вечно пахло мокрым бетоном и прошлогодними листьями. Дорожка была узкой, места для двоих не хватало, и Алиса шла сзади, глядя на его спину — широкие плечи, обтянутые серой толстовкой, лёгкая сутулость, которую она замечала только когда он не видел.
— Ты часто сюда ходишь? — спросила она.
— Раньше часто. Когда не мог плавать.
Они свернули за угол, и дорожка вывела их к железнодорожным путям. Не действующим — рельсы проржавели, шпалы поросли мхом, но кое-где ещё виднелись старые бетонные плиты. За путями начинался пустырь, а за пустырём, в серой дымке, угадывалась река.
Место казалось забытым. Никем. Ничем.
— Здесь раньше грузовые составы ходили, — сказал Демид, перешагивая через рельсу. — Лет десять назад закрыли. Теперь только мы с бездомными.
— И часто ты здесь с бездомными?
— Иногда. — Он обернулся, и в его усмешке не было злости. — Мы с ними на одной волне.
Они прошли пустырь, поросший жухлой травой, и вышли к лестнице. Старой, ржавой, с провалившимися ступеньками. Алиса остановилась.
— Не бойся, — повторил он. — Держись за перила. Я рядом.
Перила шатались под рукой, скрипели, но держали. Она поднималась медленно, считая ступени — шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Сердце колотилось не от страха высоты, а от странного предчувствия.
Он открыл калитку — калитку! — и пропустил её вперёд.
Мост. Старый, железный, заброшенный. Он висел над рекой, как скелет огромного животного. Решётчатые фермы уходили вверх, в пасмурное небо, и казалось, что если крикнуть, звук потеряется в этих металлических кружевах, так и не долетев до земли.
Алиса вышла на середину и остановилась.
Город открылся ей с другой стороны. Не парадный, не тот, который показывают туристам, а настоящий — с трубами ТЭЦ, серыми пятиэтажками, крышами гаражей и бесконечной паутиной проводов. Вдалеке блеснула река, изогнувшаяся под мостом узкой серебряной лентой.
— Красиво, — сказала она тихо.
— Я знаю.
Демид стоял рядом, опершись локтями на металлические перила. Очки он снял — не зачем, потому что солнца всё равно не было, но, может, чтобы лучше видеть.
— Когда мне сделали операцию, — начал он, не глядя на неё, — я три месяца не мог ходить. Не то что плавать. Потом ещё три — восстанавливался. Тренер сказал: «Забудь про спорт. Твоя спина не выдержит».
— И ты пришёл сюда.
— Я приполз. Буквально. Мать тогда плакала, думала, я с ума сошёл. Но мне нужно было место, где можно быть одному и не врать себе, что всё нормально.
Он замолчал, и Алиса не нарушала тишину.
Ветер на мосту был сильнее, чем внизу. Он трепал её волосы, выбивая пряди из пучка, задувал под блузку, холодил спину. Но она не жаловалась.
— Смотри, — он кивнул вниз.
Под мостом, в зарослях камыша, виднелась вода. Тёмная, почти чёрная, с редкими белыми барашками на поверхности.
— Здесь раньше купались. Летом. — В его голосе появилась какая-то странная нежность. — Я ещё мальчишкой прыгал с этого моста. Потом запретили. Но мы всё равно прыгали.
— А теперь?
— Теперь нельзя. Спина.
Он сказал это буднично, как говорят о погоде или пробках. Но Алиса услышала другое. Она услышала боль, которую он носил в себе столько лет, что она стала частью его, как часы на её запястье — частью её.
— Демид, — она повернулась к нему.
Он посмотрел на неё. Без очков его глаза казались больше, светлее, беззащитнее. Она увидела в них что-то, чего раньше не замечала — или он не показывал. Усталость? Нет. Страх? Нет. Тоску. По воде, по движению, по той жизни, которую у него отняли.
— Ты скучаешь? — спросила она.
— По плаванию? По ночам снится. Просыпаюсь — и не могу понять, где я. В бассейне или в этой дурацкой жизни. — Он криво усмехнулся. — Глупо, да?
— Нет. Не глупо.
Она не знала, что ещё сказать. Слова казались плоскими, ненастоящими. «Мне жаль» — не то. «Всё будет хорошо» — не про него. Поэтому она просто встала рядом, касаясь его плеча своим плечом, и они смотрели вниз, на чёрную воду, каждый о своём.
— Хочешь?
Он достал из рюкзака два зелёных яблока. Одно протянул ей.
— Ты носишь с собой яблоки?
— А что мне носить? — он пожал плечами. — Золото кончилось.
Она улыбнулась. Улыбка вышла грустной, но ей стало легче.
Яблоко было кислым, твёрдым, с тонкой шкуркой. Алиса откусила, сок потекла по пальцам. Она не вытерла — зачем?
— Расскажи про свою семью? — спросила она. — Не только про папу. Про маму.
Демид прожевал, не торопясь.
— Мама хорошая, — сказал он. — Всегда была. Только... устала. Отец требовал от неё идеальной семьи. Идеальных детей. Идеального ужина в семь вечера. — Он помолчал. — Она пыталась. Потом перестала.
— Она пьёт таблетки, да? Ты говорил.
— Антидепрессанты. Без них не спит. Кричит во сне. Соседи жаловались, но мы переехали.
Он говорил спокойно, будто не о себе. Будто это была чужая история. Но Алиса видела, как дрожат его пальцы, сжимающие огрызок яблока.
— А ты? — спросила она.
— Что я?
— Ты тоже кричишь во сне?
Он не ответил.
— Извини, — быстро сказала она. — Не надо было.
— Нет, ничего. — Он вздохнул, отбросил огрызок вниз, в воду. — Да. Кричу. Но только когда рядом никого.
Алиса представила его одного в пустой комнате, в темноте, сжавшегося в комок, от которого никто не слышит. И ей захотелось крикнуть — не ему, а кому-то, кто мог бы это изменить. Но она просто положила свою руку поверх его. Он не отдёрнул. Они сидели на краю моста, свесив ноги в пустоту, и ветер качал их в такт. Внизу, далеко-далеко, вода блестела и переливалась, как живая.
— Я тебе кое-что покажу, — сказал Демид.
Он встал, прошёл к стойке перил, где ржавчина была не такой густой, и нажал на болт. Тот поддался — Алиса услышала металлический скрежет. Из-под болта выпал маленький свёрток — целлофановый пакет, завёрнутый в несколько слоёв.
— Что это?
— Моя шкатулка.
Он развернул пакет. Внутри — фотография. Старая, выцветшая. Два мальчика в плавках, мокрые, смеющиеся, обнявшись на фоне бассейна.
— Ты и твой брат?
— Друг. Лёшка. Мы вместе начинали плавать. В одной группе. — Он провёл пальцем по фотографии, нежно, как по живому. — Он утонул пять лет назад. На соревнованиях. Сердце остановилось прямо в воде.
Алиса перестала дышать.
— Они потом сказали — скрытый порок. Никто не знал. Даже он сам. — Демид убрал фото обратно в пакет, тщательно завернул, спрятал под болт. — Я после операции думал — может, это справедливо. Я жив, хотя плавать больше не могу. А он мёртв, хотя мог бы стать чемпионом.
— Справедливости нет, — сказала Алиса тихо.
— Нет. — Он повернулся к ней. — Но здесь, — он постучал по перилам, — мне иногда кажется, что он рядом. Что мы снова пацаны и прыгаем с моста, пока охранник не увидит.
Она не нашла слов. Просто сжала его ладонь — крепко, как могла. Они просидели на мосту до сумерек. Небо над горизонтом окрасилось в лиловый, потом в тёмно-синий. Зажглись первые огни в домах на том берегу. Стало холодно, но Алиса не замечала.
— Нам пора, — сказал Демид. — Завтра рано вставать.
Она кивнула, но не двинулась с места.
— Спасибо, — сказала она. — Что показал.
— Спасибо, что не убежала.
— Глупости. Куда я убегу?
— От меня многие бегают.
— Потому что не умеют смотреть в глаза.
Он посмотрел на неё. Долго. Так, что ей стало трудно дышать.
— Всегда знал, что ты особенная, Градова, — сказал он тихо. — С первого дня.
Потом встал, отряхнул джинсы и протянул ей руку.
— Пошли. Замёрзнешь.
Она взяла. Вниз по лестнице они спускались медленно, держась за руки. Никто не спешил.
К общежитию они шли не по главной дороге, а вдоль реки, по набережной, которая к ночи пустела.
— Ты часто берёшь девушек на мост? — спросила Алиса.
— Ни разу.
— Прямо ни разу?
— Прямо ни разу. — Он усмехнулся. — У меня не было девушки, которой я бы доверял так, как тебе.
Она почувствовала, как внутри разливается тепло. Не то чтобы она поверила ему безоговорочно — было рано. Но она поверила, что он говорит то, что думает. А это уже много.
— А ты? — он спросил. — Ты кому-нибудь показывала своё тайное место?
— У меня нет тайных мест.
— Не может быть. У всех есть.
— Я прячусь в мастерской. И в чертежах. Это моё убежище.
— И я там, — он остановился. — В твоём убежище теперь тоже я.
— И как тебе там?
— Тесно, — он улыбнулся. — Но уютно.
Она засмеялась — звонко, неожиданно для себя самой. Смех разнёсся над водой и, кажется, разбудил уток у берега — они закрякали, захлопали крыльями.
— Тише! — шикнул Демид. — А то сейчас менты придут.
— Тогда бежим.
Она побежала первой. Он — за ней. Обычная пробежка по пустой набережной, под редкими фонарями, перепрыгивая через лужи. Возле крыльца они остановились, оба запыхавшиеся, мокрые от пота и брызг.
— Ты сумасшедшая, — сказал Демид, вытирая лицо рукавом.
— Я знаю.
— Мне это нравится.
Она смотрела на него, и её сердце колотилось так, что, кажется, он мог слышать.
— Спокойной ночи, Градова, — сказал он.
— Спокойной ночи, Демид.
Она хотела добавить что-то ещё. «Спасибо за мост». «Ты мне тоже нравишься». «Мне страшно, как сильно я хочу, чтобы ты меня поцеловал». Но вместо этого просто развернулась и пошла вверх по лестнице. Он не позвал её. Он стоял внизу и смотрел, как свет в её окне загорается и гаснет. Потом ушёл. А Алиса сидела на кровати, сжимая подушку, и улыбалась в темноту. Она ещё не знала, что это чувство — самое опасное. И самое правильное.