14. Ступеньки
С того вечера на мосту прошло три дня.
Три дня они работали как одержимые — комиссия одобрила проект, но дала список доработок, которые нужно было сдать через неделю. Алиса почти не выходила из мастерской, ночевала там через раз, сворачиваясь на старом продавленном диване. Демид приносил кофе, бутерброды, иногда задерживался до рассвета, но между ними всё ещё оставалась та странная недосказанность — после того, как она сказала «спокойной ночи» у крыльца и не позвала его за собой.
Они не говорили о мосте. Не говорили о том, что он открыл ей свои тайны, а она — свои. Просто работали. Чертили, стирали, чертили снова. Но иногда, когда их руки встречались над одним листом, он задерживал её пальцы на секунду дольше, чем требовалось. И она не отдёргивала.
В этот вечер — уже глубокий, переваливший за полночь — они остались вдвоём. Ленка ушла в гости к подруге и предупредила, что вернётся только завтра к обеду. Мастерская гудела лампами, за окном моросил дождь, и было то особенное, почти домашнее ощущение, когда забываешь о времени и остаётся только здесь и сейчас.
— Я не могу больше, — сказал Демид.
Он отложил карандаш, откинулся на стуле и потёр глаза. Его лицо в свете настольной лампы выглядело осунувшимся — тени залегли под скулами, под глазами проступили тёмные круги. Очки он сегодня снял ещё час назад и так и не надел, и без них он казался моложе, уязвимее, будто потерял привычную броню.
— Иди домой, — ответила Алиса, не поднимая головы. — Я ещё закончу разрез.
— Нет. Я не о том. — Он встал, потянулся, и она услышала, как хрустнули его позвонки. — Я не могу больше здесь сидеть. В этих четырёх стенах. Давай уйдём.
— Куда?
— Не знаю. Подышать.
Она хотела сказать «нет». У них был дедлайн через три дня, а она ещё не проверила три фасада и не сделала спецификацию. Но что-то в его голосе — не просьба, не приказ, а тихая, почти беззвучная мольба — заставило её отложить карандаш.
— Хорошо, — сказала она. — Только пять минут.
Он усмехнулся, но не зло, а устало. — Конечно. Пять минут.
В коридоре было темно и тихо. Лампы на третьем этаже гасили после десяти, и они шли на ощупь, касаясь плечами стен. Алиса слышала его дыхание — размеренное, спокойное, но какое-то слишком контролируемое, будто он следил за каждым вдохом.
— Часто ты так бродишь по ночам? — спросила она, когда они спустились на первый этаж.
— Почти каждую.
— А спишь когда?
— На парах.
Она не нашлась, что ответить.
Они вышли на крыльцо, и холодный воздух ударил в лицо, свежий, пропитанный влагой и запахом мокрой земли. Небо было чистым — апрель всё-таки брал своё. Звёзды горели мелко и часто, как рассыпанная соль.
— Идём, — он кивнул в сторону общаги.
Они пошли не по центральной аллее, а вдоль корпуса, где никто не ходил, потому что там не было фонарей и ветер всегда дул сильнее. Алиса зябко повела плечами — она забыла куртку в мастерской.
— Замёрзла? — спросил Демид.
— Есть немного.
Он остановился. Снял свою куртку — чёрную, старую, с выцветшими рукавами — и молча накинул ей на плечи. Она не успела сказать «спасибо», а он уже пошёл дальше, оставшись в одной тонкой толстовке.
Куртка была тяжёлой и тёплой, пахла табаком и тем особенным запахом, который остаётся на вещах, если их носить каждый день. Алиса запахнулась плотнее.
В общежитии они не пошли на свои этажи. Демид свернул к лестнице, поднялся на пятый этаж — тот, где никто не жил, потому что комнаты ремонтировали уже третий год. Здесь пахло краской, цементной пылью и сыростью. Лампы не горели, и единственным источником света был аварийный щиток на стене — тусклая красная лампочка, которая моргала с ровным интервалом.
Демид сел на верхнюю ступеньку, прислонился спиной к холодной стене и вытянул ноги.
— Здесь никто не ходит, — сказал он. — Можно говорить.
Алиса села рядом, оставив между ними половину ступеньки — не потому что боялась, а потому что не знала, как близко можно.
— О чём ты хочешь говорить? — спросила она.
— О тебе, — он повернул голову. В темноте его глаза блестели — или ей только казалось. — Ты никогда не рассказываешь о себе.
— Рассказываю.
— Нет. Ты рассказываешь о чертежах. О гранте. О рейтинге. А о себе — нет.
Она замолчала. Провела пальцем по краю куртки, ощущая грубую ткань.
— А что ты хочешь знать?
— Всё. Например, почему ты носишь эти часы.
Алиса опустила взгляд на своё запястье. Механические часы с секундной стрелкой, которая всегда двигалась, даже когда всё вокруг замирало.
— Папа подарил, — сказала она тихо. — На шестнадцатилетие. Сказал: «Пока они идут, я с тобой».
— А они идут.
— Идут. — Она помолчала. — А он ушёл. Через два месяца после этого.
Тишина стала плотной, почти осязаемой.
— Что случилось? — спросил он.
— Встретил другую. Моложе. Подарки дарил. Потом сказал маме: «Я не могу больше так жить». И ушёл к ней. — Алиса говорила сухо, как будто пересказывала статью из учебника. — А меня не спросил.
— Извини.
— Не надо. Это было давно.
— А мама?
— Мама... — она замялась. — Мама сломалась. Сначала пила. Потом перестала, но выплакала все глаза. А потом появился этот её Игорь, и она... — Алиса пожала плечами. — Она успокоилась. Но не позвонила.
— Четыре недели.
— Ты помнишь.
— Я многое помню про тебя, Градова.
Она не ответила. Ей стало трудно дышать — не от слов, а от того, как он их сказал. Просто. Без пафоса.
— Теперь ты, — сказала она, чтобы перевести дух.
— Я уже рассказывал.
— Не всё.
Он помолчал. С минуту. Потом заговорил — тихо, отрывисто, как будто выдёргивал каждое слово с корнем.
— Мать плачет по ночам. Думает, я не слышу. Но я слышу. Она говорит по телефону с подругой и жалуется, что я не такой, как она хотела. Не золотой мальчик, не олимпийский чемпион, не гордость семьи.
— Ты не можешь быть тем, кем не являешься.
— Могу, — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я два года притворялся. Ходил на тренировки, хотя спина трещала. Улыбался родителям, хотя внутри всё горело. А потом она сказала: «Ты нас разочаровал». — Он замолчал. — Не отец. Мать.
Алиса смотрела на его профиль, освещённый красной моргающей лампочкой. Он сидел не двигаясь, только руками сжимал край ступеньки, и костяшки его пальцев побелели.
— Я тоже боялась, — сказала она. — Долго. Что мама разочаруется, если я не получу грант. Что она подумает — зря старалась. Зря родила.
— А сейчас?
— А сейчас она уже разочаровалась. По-другому. Не в гранте. В том, что я не удержала отца.
— Это не твоя вина.
— Я знаю. — Она повернулась к нему. — Но легче не становится.
Он кивнул. Просто кивнул — и этого оказалось достаточно.
Они сидели на холодных ступеньках, пока за окном не начало светлеть — сначала чуть-чуть, серой полоской на горизонте, потом ярче, золотистее. Алиса не заметила, когда они перестали держать расстояние. Её плечо касалось его плеча, её рука лежала на гранитной ступеньке в паре сантиметров от его руки.
— Демид, — сказала она тихо.
— М?
— Ты боишься армии?
Он не ответил сразу.
— Боюсь, — наконец сказал он. — Не того, что будет больно. Не того, что я не выдержу физически. Я другого боюсь.
— Чего?
— Что вернусь другим. Что меня там сломают — не тело, а голову. Что я перестану быть собой. — Он повернул голову, посмотрел на неё. — Что я забуду, зачем всё это было. Архитектура. Диплом. Ты.
Последнее слово повисло в воздухе. Она могла сделать вид, что не расслышала. Могла перевести на шутку. Но не сделала.
— Не забудешь, — сказала она.
— Откуда знаешь?
— Потому что я не дам.
Он улыбнулся — первый раз за ночь. Не насмешливо, не криво, а просто. Тепло. И она увидела в этой улыбке того мальчишку, который когда-то стоял с кубком и верил, что всё получится.
— Ты совсем не боишься, Градова? — спросил он.
— Боюсь, — призналась она. — Но теперь у меня есть ты. И это не так страшно.
Он не поцеловал её. Не взял за руку. Просто сидел рядом, и этого было больше, чем любого поцелуя.
Рассвет залил лестницу розовым светом. Где-то за стеной запела птица — тонко, радостно, вопреки всему.
— Хочешь кофе? — спросил он.
— Хочу.
Они спустились на первый этаж, купили в автомате два бумажных стакана с жидким, горьким напитком, и вышли на крыльцо.
Алиса смотрела на восходящее солнце, на мокрые после ночи ветки тополей, на его уставшее, но спокойное лицо.
— Странные мы, — сказала она.
— Почему?
— Сидим тут, пьём дешёвый кофе и ни чертить не хотим.
— Хотим, — он поправил очки. — Но иногда можно и не чертить.
— Это ты как спортсмен? Нарушение режима?
— Это я как человек, который понял, что жить стоит не только ради диплома.
Она не ответила, но в её груди разлилось что-то тёплое — не как от кофе, глубже. Она не знала, как это называется. Боялась назвать. Но решила, что сегодня — можно просто чувствовать. И чувствовать было хорошо.