11. Встреча
Кафе «Вишнёвый сад» находилось на окраине, там, где город сдавался частному сектору и редкие фонари горели через один. Алиса выбрала это место специально — подальше от университета, от общаги, от всех, кто мог бы её увидеть. Она пришла за пятнадцать минут до назначенного времени, села у окна, заказала чёрный чай и уставилась в запотевшее стекло. За ним текла серая апрельская улица. С крыши соседнего дома капало, и каждая капля оставляла на лужице под окном идеальные концентрические круги.
Пахло здесь ванильными булочками, пережаренным кофе и дешёвой пудрой — с утра за соседним столиком сидела пожилая женщина с синими волосами и громко разговаривала с фикусом в горшке. Алиса сжала кружку так сильно, что заболели пальцы. Она не видела маму почти полтора года.
Дверь звякнула колокольчиком.
Мама вошла, стряхивая с плеч мелкую морось. На ней было светло-бежевое пальто, которого Алиса раньше не видела, и волосы — когда-то длинные, до пояса — теперь едва доставали до плеч и были выкрашены в другой цвет, в тёплый каштан. Алиса вдруг с ужасом поняла, что не узнала бы её в толпе. И ещё — что на маминой правой руке не было обручального кольца. Даже на цепочке.
— Привет, дочка, — мама села напротив, улыбнулась натянуто, и Алиса увидела новые морщины у её глаз. — Ты не изменилась.
— Изменилась, — тихо сказала Алиса. — Ты просто не видела.
Они заказали по чашке кофе — мама латте, Алиса эспрессо. Говорили сначала о погоде, об университете, о том, что Ленка всё ещё не выучилась вовремя вставать. Слова были правильные, гладкие, как ватман перед чертежом. Но под ними — тишина, в которую Алиса боялась шагнуть.
— Я хочу, чтобы ты знала, — мама начала первой. — Игорь... он хороший. Заботливый. Я не...
— Не бросила папу ради него? — Алиса не подняла глаз, смотрела в чашку, где на поверхности кофе дёргалась крошечная пенка. — Не надо врать, мама. Я уже большая.
Мама замолчала. Её нижняя губа дрогнула, но слёз не было — и это почему-то разозлило Алису больше, чем если бы она зарыдала.
— Я не звонила, потому что боялась, что ты откажешься говорить, — выдохнула мама.
— Не боялась. — Алиса наконец подняла голову. Смотрела прямо, сухо, как на защите проекта. — Тебе было всё равно. На меня. На папу. На то, как я здесь одна. Ты просто ушла, когда я сдавала сессию на втором курсе. Даже до конца года не дотерпела.
Мама закрыла лицо руками. Сквозь пальцы пробивались слова: «Прости». «Не хотела». «Так получилось». Но Алиса перестала их слышать. Внутри что-то оборвалось — не со звоном, а почти бесшумно, как отрывается последняя нитка.
Они ещё посидели молча. Мама ушла первой — попрощалась у выхода, пообещала позвонить. Алиса не ответила.
Она осталась сидеть у окна, глядя, как мамина фигура удаляется по мокрому тротуару, становясь всё меньше, и вдруг поняла, что не чувствует ничего — ни боли, ни обиды. Только усталость. Гулкую, как после долгой бессонной ночи.
Когда она вышла на улицу, дышать стало легче. Морось уже прекратилась, асфальт блестел под редкими лучами апрельского солнца. И на скамейке у входа, привалившись спиной к мокрому дереву, сидел Демид. В старой чёрной куртке, с двумя стаканами кофе в руках. Волосы слиплись от влаги, очки запотели — видимо, он ждал давно.
Она не спрашивала, как он узнал, где она. Не удивилась. Просто села рядом, взяла стакан, и они пошли к набережной.
Она заплакала только там, когда они остановились у чугунных перил, глядя на тёмную апрельскую воду. Плакала тихо, не при нём — на шаг впереди, отвернувшись. Он не догонял, не утешал. Просто стоял сзади, и одна его рука — тяжёлая, тёплая, пахнущая табаком и хлоркой — легла ей на плечо.
Она не сбросила. И это было важнее любых слов.
Ветер дул с реки, холодный, апрельский, ещё с ледяной крошкой в каждом порыве. Где-то далеко, на том берегу, завывала сирена — то ли скорая, то ли пожарная. Мост вдали уже зажёг иллюминацию: цепочка тусклых лампочек, похожих на светлячков. Алиса смотрела на воду, но не видела её. Перед глазами всё ещё стояла мама — новое пальто, чужие волосы, морщины, которых не было раньше. И кольца нет. Даже на цепочке.
Она не знала, сколько прошло времени. Рука Демида всё так же лежала на её плече, не давя, не требуя, просто существуя. Он не говорил «всё будет хорошо». Не говорил «не плачь». Он просто дышал за её спиной, и по тому, как ровно он дышал, Алиса понимала, что он не смотрит на неё — смотрит туда же, в темноту, давая ей эту минуту тишины.
— Замёрзла? — спросил он наконец. Голос хриплый — то ли от табака, то ли от того, что долго молчал.
— Немного.
Он снял куртку — чёрную, старую, с выцветшей молнией — и накинул ей на плечи. Алиса не отворачивалась, приняла. Куртка была тяжёлой и тёплой, пахла дешёвым стиральным порошком и тем самым его запахом — хлорка, табак, осень. Она вдруг подумала, что этот запах она теперь будет помнить всегда. Даже если они никогда больше не встретятся.
— Твоя мама, — начал он осторожно. — Она...
— Не надо, — перебила Алиса. — Не сейчас.
Он кивнул. Не спросил, почему они не разговаривали четыре недели. Не спросил, кто тот мужчина, который взял трубку. Просто подвинулся ближе — без касания, просто на полшага, и теперь они стояли плечом к плечу, глядя на реку.
— Знаешь, — сказал он через минуту. — Мой отец ушёл на две недели. Сказал — по делам. Я тогда в восьмом классе был. Мать ждала, не спала ночами. А он... — он замолчал, поискал слова. — Он просто не хотел возвращаться. Но потом вернулся. Не потому что любил. Потому что боялся, что скажут люди.
— И ты простил?
— Нет. — Демид посмотрел в воду. — Но перестал ждать. Это другое.
Алиса повернула голову, взглянула на его профиль. Острые скулы, провалы под глазами, отросшие волосы, падающие на лоб. Он выглядел старше своих двадцати.
— Ты поэтому такой? — спросила она тихо.
— Какой?
— Будто всё время к чему-то готовишься. К удару.
Он усмехнулся — криво, невесело. Снял очки, протёр их о край футболки, надел обратно, поправил.
— Когда тебя с детства учат, что любое падение — твоя вина, ты учишься держать удар. И не падать. Даже когда очень хочется.
Алиса вспомнила его слова на лестнице — «я боюсь стать таким, как отец». И вдруг поняла, что они похожи. Она тоже боялась. Боялась потерять контроль, боялась довериться, боялась, что если расслабится — всё рухнет.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— Что пришёл. Что ждал. Что... не спрашиваешь.
Он пожал плечами.
— Зачем спрашивать, если и так видно.
Она улыбнулась. Первый раз за сегодня. Губы дрожали, краешки губ были солёными — от слёз, которые она наконец-то позволила себе выплакать.
Они ещё постояли молча. Ветер утих. Над водой поднялся туман — белый, зыбкий, как будто река дышала.
— Пойдём, — сказал Демид. — Я провожу тебя до общаги.
Она не спорила.
Они пошли вдоль набережной, не касаясь друг друга, но шаги были в унисон. Где-то за спиной остались мама, пустые чашки кофе, колокольчик на двери. Впереди была темнота, редкие фонари, холодный апрельский ветер, и его шаг — рядом.
Когда они дошли до крыльца общежития, Демид остановился. Не сделал попытки поцеловать, не взял за руку. Просто посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом.
— Если захочешь поговорить — я в мастерской. — Он кивнул на окна третьего этажа, где ещё горел свет. — Буду до утра.
— Ты всегда там до утра.
— Теперь да.
Он развернулся, сунул руки в карманы джинсов и пошёл назад — к университету, к свету, к чертежам. Алиса смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в тумане. Куртку она так и не вернула. В комнате Ленка уже спала. Свет Алиса не включала. Села на кровать, сжала пальцы — они до сих пор помнили тяжесть чужой куртки. Достала телефон. Одно сообщение от мамы: «Дочка, я люблю тебя. Правда». Алиса смотрела на экран несколько минут. Потом удалила сообщение, не ответив.
Открыла диалог с Демидом. Написала: «Я дома».
Ответ пришёл через минуту: «Знаю. Видел свет в окне».
Она подошла к окну, выглянула. Внизу, под фонарём, стояла маленькая фигура в серой толстовке — он смотрел вверх. Она помахала рукой. Он помахал в ответ. И пошёл прочь. Алиса легла, укрылась с головой одеялом и закрыла глаза. Всё ещё пахло его курткой. Она не могла понять — это утешение или новая боль. Но заснула она впервые за много ночей без будильника. Тело наконец доверилось не механике. А чему-то другому, чему она пока не решалась дать имя.