10. Тишина
Первое утро без него Алиса проживает на автомате. Будильник звонит в 6:45. Она открывает глаза за пятнадцать минут до — как всегда. Тело не доверяет механике, даже когда внутри всё сжато в комок. Она лежит на спине, смотрит в потолок общежитской комнаты, где за три года выучила каждую трещину. Та, что над кроватью, похожа на карту реки. Та, что у двери, — на перевёрнутую гору.
Ленка ещё дышит ровно с другой стороны комнаты. Её рыжие волосы разметались по подушке, одна рука свесилась с кровати, будто она пыталась поймать что-то во сне.
Алиса осторожно встаёт, чтобы не скрипнуть половицей. Пол холодный — носки она сняла ночью, потому что ноги горели. Ей всегда жарко, когда она не спит. Даже зимой она ходит в тонкой футболке, чем Ленка вечно пугает соседей. На тумбочке — телефон. Она берёт его, проверяет уведомления. Ноль. Ни одного сообщения от Демида. Она кладёт телефон обратно. Даже не так — она ставит его аккуратно, экраном вниз, будто это может защитить её от самого факта тишины.
Потом чистит зубы, завязывает волосы в тугой пучок — так, что кожа на лбу натягивается. Смотрит на своё отражение в мутном зеркале общей ванной. Бледная. Глаза обведены тёмными кругами — следствие двух бессонных ночей.
Она не плакала. Она вообще не плачет. Плакать — значит признать, что тебе больно. А ей не должно быть больно из-за парня, который всего лишь напарник. Всего лишь.
До мастерской она идёт через парк. Март в этом году выдался холодным — снег почти сошёл, но по утрам лужи затягивает тонкой коркой льда. Она наступает на одну, и лёд проваливается с хрустом, который кажется слишком громким в пустом дворе.
Ветки тополей голые, черные на фоне серого неба. Где-то вдалеке сигналит машина. Пахнет сыростью, прелыми листьями и почему-то жареными семечками — кто-то открыл окно на первом этаже общежития.
Мастерская встречает её запахом ватмана, сухой туши и старой древесины. Она включает свет — люминесцентные лампы разгораются с противным жужжанием, сначала тускло-розовые, потом белые. Садится за стол. И замирает.
Стул Демида пуст. Его ноутбука нет. На том месте, где он обычно сидел, осталась только вмятина на старом кресле — он продавил его за две недели своей тяжёлой фигурой.
Её пальцы сами тянутся к его стулу. Она трогает поролоновое сиденье. Холодное. Значит, он не приходил сегодня. Не приходил, наверное, и вчера.
Она достаёт ноутбук, открывает папку с чертежами. Там только её часть — та, что она сделала за последние два дня. Более кривая, чем обычно. Она торопилась. Злилась. Стирала, перечерчивала, снова стирала.
Без него всё идёт иначе. Тяжелее. Будто она тащит мешок с песком — не физически, а внутри. Алиса берёт карандаш и начинает чертить.
Час. Два. Три.
Ластик крошится под пальцами. Тушь въедается в кожу. Она почти не моргает, потому что если отвлечься — начнёт думать. А думать она не хочет.
— Ты чего, одна? — голос Ленки разрывает тишину.
Алиса вздрагивает. Она не слышала, как открылась дверь.
Ленка стоит на пороге в пуховике, с рюкзаком за спиной. Её щёки раскраснелись с мороза, на ресницах повисли крошечные капли — то ли снег, то ли слёзы, но Ленка не плачет, она вообще редко плачет.
— Одна, — Алиса убирает карандаш.
— А где твой кавалер?
— Не кавалер. Напарник.
— А он где?
— Я не знаю. — Она смотрит на лист ватмана, где линия пошла вверх, хотя должна была идти ровно. — Мы поссорились.
Ленка снимает пуховик, вешает его на спинку стула — Демидова стула. Алиса хочет сказать «не садись туда», но не говорит.
— Из-за чего?
— Из-за конверта. Из-за мамы. Из-за того, что он решает всё за меня.
— И поэтому ты решила, что лучше вообще ничего не решать? — Ленка садится, и кресло протестующе скрипит. — Просто молчать и чертить?
— А что мне делать?
— Позвонить ему. Сказать, что ты дура. Потому что он тебя любит.
— Не говорит, — Алиса сжимает ластик так, что тот почти ломается. — Он не говорил, что любит.
— А ты глаза разуй. Он тебе кофе приносит, когда ты даже не просишь. Он чертежи восстанавливает три ночи подряд. Он под дверью стоит, боится побеспокоить. Если это не любовь — я не знаю, что это.
— Как ты узнала про чертежи? И про дверь?
— Твоя соседка по комнате, — Ленка вздыхает. — Я не только твой конспект читать умею.
Алиса закрывает лицо руками.
— Я не знаю, что делать.
— А ничего и не надо делать. — Ленка встаёт, натягивает пуховик обратно. — Просто перестань врать. Ему и себе. А я пошла, у меня пара.
Она выходит, и дверь закрывается с глухим щелчком. Алиса остаётся одна. Смотрит на стул Демида. На вмятину в кресле. На край стола, где он оставил царапину — в первый день, когда чертил слишком сильно нажимал. Ей кажется, что она чувствует его запах. Хлорка, табак, дешёвый кофе. Она берёт телефон. Нет сообщений. Она не пишет первой. Потому что если она напишет — значит, он победил. Значит, она признаёт, что он прав. Что ей не всё равно. А ей не должно быть всё равно.
Он — просто напарник. Просто человек, который случайно оказался рядом. Она повторяет это как мантру, пока тушь не засыхает на пальцах.
На третий день у неё начинается мигрень. Сначала просто давит на виски, как тугая резинка. Потом перед глазами вспыхивают искры — верный признак, что надо остановиться, выключить свет, лечь. Но она не останавливается.
В мастерской она сидит с одиннадцати утра. Окна запотели — на улице резко потеплело, и снег превратился в жидкую кашу. За стеклом ничего не видно, только размытые силуэты прохожих и серое небо, которое давит на город как бетонная плита.
Она перечерчивает фасад в четвёртый раз. Линии плывут. Она трёт глаза, но изображение не становится чётче.
— Тебе надо поесть, — говорит она себе вслух. Но не двигается.
Ручка выскальзывает из пальцев. Она смотрит на свои руки — тушь въелась под ногти, на подушечках мозоли от карандаша. Кожа сухая, обветренная. Она встаёт, идёт к окну, трогает холодное стекло. Конденсат собирается под пальцами, стекает тонкими струйками, как слёзы. Когда она возвращается к столу, она видит его.
На её столе, поверх разложенных чертежей, лежит новый лист ватмана. Чистый-пречистый, без единой линии. Сверху — записка.
Почерк Демида. Такой же неровный, как его линии. Буквы наклонены влево — он левша, она заметила это только на прошлой неделе. Бумага чуть мятая по краям — видимо, он вертел её в руках, решаясь. Она разворачивает.
«Я не хочу работать отдельно. Мы команда — или нет? Решай. Но я устал ждать. Встретимся в мастерской в 7 вечера. Приду, даже если ты не захочешь. Д.»
Она перечитывает пять раз. Водит пальцем по буквам, чувствуя вмятины от ручки на бумаге. Закрывает глаза.
Ей хочется порвать записку. Хочется написать: «Нет, мы не команда. Всё кончено. Ты меня достал». Но она комкает лист — сначала просто сжимает в кулаке, потом расправляет, разглаживает на столе. И кладёт в карман джинсов. Не выбрасывает.
Вечером Алиса приходит в мастерскую ровно в семь.
Она не спешила. Наоборот — шла медленно, обходя лужи, глядя под ноги. Считала шаги. Двести тридцать от общежития до крыльца. Сорок две ступеньки до третьего этажа. Шесть дверей по коридору.
Коридор пуст. Лампы горят через одну, создавая полосы света и тени. Пахнет побелкой и старыми половицами. Она толкает дверь. Демид уже там. Он сидит не за своим столом — за тем, что стоит у окна, дальше от неё. Ноутбук открыт, чертежи разложены. На столе две кружки. Одна его — с остатками кофе, вторая пустая, видимо для неё.
Он не поднимает головы, когда она входит. Просто продолжает чертить. Его спина сгорблена — больше обычного. Толстовка серая, старая, с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Волосы не мыты, торчат в разные стороны.
— Ты пришла, — говорит он в пустоту. Голос сухой, без интонации.
— Ты написал: «Приду, даже если ты не захочешь». — Она остаётся стоять у двери, не подходя ближе. — У меня не было выбора.
— Выбор есть всегда. — Он поднимает голову. Глаза красные, с тёмными кругами — он явно не спал. Очки сегодня без оправы, и его лицо кажется более открытым, уязвимым. — Ты могла не прийти.
— И тогда ты бы искал меня по всей общаге.
— Нет. — Он откладывает карандаш. Кладёт его на стол с мягким стуком. — Не искал бы. Я решил, что если ты не хочешь — я не буду навязываться.
Она делает шаг вперёд.
— Ты уже навязался. С первого дня, как нас посадили за одну парту.
— И теперь хочешь, чтобы я исчез?
— Я хочу, чтобы ты перестал решать за меня.
Он смотрит на неё долго. Так долго, что она слышит, как гудит лампа над головой. Как где-то далеко хлопает дверь. Как бьётся её собственное сердце — слишком громко, слишком предательски.
— Хорошо, — говорит он наконец. — Давай договоримся.
Он встаёт. Подходит к ней — медленно, держа руки в карманах. Останавливается в метре. Не ближе.
Потом достаёт флешку из кармана джинсов. Серебристую, маленькую, с потёртым колпачком.
— Здесь резервные копии чертежей. — Он держит флешку на раскрытой ладони. Ладонь широкая, пальцы длинные — руки пловца, не архитектора. — Восстановил вчера ночью. Всё до последней линии.
— Зачем?
— Я уже отвечал. — Он смотрит ей в глаза. — Потому что я не враг, Градова. Я уже говорил. Но если ты продолжаешь видеть во мне врага — я ничего не могу с этим сделать.
Он кладёт флешку на стол, на чистый лист ватмана. И отходит.
— Я буду работать в другом конце мастерской. Не буду трогать твои вещи. Не буду лезть. Но мы должны сдать этот диплом. Вместе или порознь — решай.
Он берёт свой ноутбук и пересаживается за дальний стол.
Алиса остаётся одна.
Флешка лежит перед ней. Она берёт её в руки — металл холодный, чуть шершавый от времени. Зачем он носит её в кармане? Всегда с собой?
Она вставляет флешку в ноутбук. Чертежи на месте. Все до одного. Её линии — чёткие, ровные, выверенные. Его — изогнутые, живые. Они снова вместе, даже если их обладатели не могут сказать друг другу двух слов. Она смотрит на экран. Потом на Демида.
Он сидит сгорбившись, чертит что-то на листе. Его правая рука дрожит — она замечает это впервые. Мелкая дрожь, почти незаметная, но она есть. От усталости? От напряжения? Или от того, что ему трудно даже держать карандаш? Она вспоминает его слова: «Единственное, что держит его на плаву, — это архитектура».
Она не знает, что с этим делать. Она просто открывает чертёж и начинает работать.
Они работают молча два часа. Алиса чертит, Демид — за своим столом. Между ними — четыре метра пустоты и тишины.
Она слышит, как он иногда вздыхает. Как скрипит его стул, когда он меняет позу. Как шуршит ватман, когда он стирает неудачную линию. В какой-то момент он глухо ругается сквозь зубы.
— Что там? — спрашивает она, не поднимая головы.
— Линия не выходит. — Голос раздражённый, усталый. — Руки не слушаются.
Она хочет сказать: «Подойди, я покажу». Но не говорит. Он не просит.
Часы на стене показывают десять. Алиса выключает лампу, складывает инструменты.
— Я ухожу.
— Я провожу.
— Не надо.
— Я всё равно пойду. — Он уже стоит, натягивает куртку — чёрную, старую, с выцветшей молнией. — Нам по пути.
Они выходят в коридор. Лампы здесь горят тускло, одна мигает, создавая ощущение, что они идут сквозь прерывистый свет. Их тени удлиняются, отражаются в глянцевых полах. Они спускаются по лестнице. Ступеньки скрипят — каждая на свой лад. Алиса знает их все. Третья скрипит громче всех, десятую вечно заливает водой из прохудившейся трубы.
— Твоя мама звонила, — говорит Демид, когда они выходят на улицу.
Холодный ветер ударяет в лицо. Лужи затянуло тонкой коркой льда, и небо чистое — видно несколько звёзд, тусклых, далёких.
— Я не брал трубку, — продолжает он. — Решил, что ты сама решишь, отвечать или нет.
— Спасибо, — тихо говорит Алиса.
Она смотрит на свои кроссовки. Шнурок развязался. Она не замечала.
— Я сделал, как ты просила, — добавляет он.
Она останавливается у фонаря. Свет падает на его лицо, выхватывая жёсткие скулы, тёмные круги под глазами, обветренные губы.
— Ты злишься на меня?
— Нет.
— Врёшь.
Он поворачивается к ней лицом. Ветер треплет его волосы, очки сползли на нос — он снимает их, убирает в карман куртки.
— Злюсь, — признаётся он. — Не на тебя. На себя. За то, что не могу до тебя достучаться. За то, что ты не веришь мне. За то, что я не знаю, как это исправить.
— А надо исправлять? — Её голос звучит тихо, почти шёпотом.
— Не знаю. Ты решаешь.
Она смотрит на его руки — они висят вдоль тела, пальцы сложены в замки. Костяшки красные, обветренные.
— Ты не спал?
— Восстанавливал чертежи. — Он пожимает плечами. — Три дня работы — три ночи без сна.
— Зачем?
— Я уже отвечал. — Он делает шаг к ней. Один шаг. Не больше. — Потому что мы команда. Потому что я в тебя верю. Потому что без тебя я — ноль. Не архитектор, не студент, не человек. Просто бывший пловец без денег и без будущего.
Она чувствует, как что-то сжимается в груди. Хочет отвести взгляд — не может.
— Откуда ты знаешь, что я тебе не врала? — шепчет она. — Что я действительно хочу тебе помочь? Может, я просто использую тебя для диплома, чтобы потом забыть?
— Не забывай, — говорит он. — Дальше будет больно.
Его голос ломается на последнем слове. Она слышит это. Он не плачет — нет. Но внутри него что-то трескается, как лёд на весенней луже. Она не выдерживает. Отворачивается.
— Иди домой, Градова, — тихо говорит он. — Завтра работаем. Вместе. Если ты не против.
— Не против.
Он кивает, разворачивается и уходит в темноту. Алиса стоит одна под фонарём, глядя, как его фигура уменьшается, растворяется в ночи. На асфальте блестят лужи, подтаял ледок. Где-то лает собака — глухо, протяжно, будто ей холодно. Она сжимает в кармане флешку. Металлический холод обжигает пальцы.
В общежитии темно. Коридор пахнет кислыми щами и стиральным порошком — соседи сверху вечно сушат бельё на батареях. Лампа под потолком не горит уже вторую неделю, и Алиса идёт на ощупь, касаясь стены.
Ленка спит. Её рыжая голова утопает в подушке, одеяло съехало на пол. Алиса садится на свою кровать, не включая свет. Достаёт телефон. Экран яркий, режет глаза. Одно новое сообщение.
От мамы.
Она открывает его, и буквы плывут — то ли от усталости, то ли от странной, комковатой боли, которая собирается в горле.
«Дочка, я хочу приехать. Поговорить. Не сбегай, пожалуйста. Мне жаль, что так вышло. Я люблю тебя»
Алиса сжимает телефон так, что пальцы белеют. Четыре недели молчания. Три недели, когда она хотела, просто ХОТЕЛА услышать этот голос. И теперь — это сообщение. Разрывающее всё внутри, как нож через старую ткань. Она не отвечает. Переводит взгляд на диалог с Демидом. Последнее сообщение она отправила два дня назад. «Спокойной ночи». Он не ответил.
Она пишет новое: «Ты дома?»
Пишет и тут же жалеет. Слишком поздно. Слишком откровенно.
Ответ приходит через минуту:
«Да. А что?»
«Ничего. Просто хотела убедиться, что ты дошёл».
«Ты обо мне беспокоишься, Градова?»
Она улыбается в темноте. Стирает улыбку. Никто не видит.
«Не обольщайся. Просто если с тобой что-то случится, мне придётся искать нового напарника. А я не хочу никого учить держать карандаш».
«Жёстко. Но честно. Спокойной ночи»
«Спокойной ночи»
Она ложится, не раздеваясь. Смотрит в потолок, в ту самую трещину, похожую на реку. Мама приедет. Скоро. Нужно будет встретиться. Где-нибудь в нейтральном месте. В кафе, где пахнет ванилью, где играет тихая музыка, где можно не кричать. Нужно будет говорить. О том, как она ушла. О том, почему молчала. О том, кто этот мужчина. Алиса не готова. Она закрывает глаза и пытается уснуть. Перед сном она думает о Демиде. О том, как он сидел под дверью, не решаясь постучать. О том, как сказал: «Не забывай, дальше будет больно».