Правило полутора метров

Четыре дня подряд они работают до полуночи. Алиса забывает, когда в последний раз ела горячий обед. Демид перестаёт ходить на плавание — говорит, что бассейн закрыт на санобработку, но она видит правду: у него нет денег на абонемент. Она не спрашивает. Он не объясняет. И это молчание становится их первым совместным ритмом.

К пятнице у них готова половина дипломного проекта. Чертёж за чертежом, эскиз за эскизом. Алиса правит линии, Демид придумывает объёмы. Она чувствует, как её обычная жёсткость начинает плавиться — не потому что он уговаривает, а потому что он оказывается прав. Каждый раз. Его чувство пространства врождённое, она не может этому научиться, как не может научить его чертить ровно. Они дополняют друг друга. Ей это не нравится. Но она не может это отрицать.

В пятницу вечером, когда мастерская пустеет, Демид закрывает ноутбук и поворачивается к ней.

— Градова.

— Что?

— Ты когда в последний раз ела?
Она замирает.

— Не помню.

— Я так и думал.
Он встаёт, накидывает куртку — чёрную, старую, с выцветшей молнией — и кивает на дверь.

— Пошли.

— Куда?

— Ужинать. Я угощаю.

— У тебя нет денег, — вырывается у неё раньше, чем она успевает подумать.
Демид останавливается. Медленно поворачивается.

— С чего ты взяла?

— Ты перестал ходить в бассейн. Не покупаешь кофе в автомате — пьёшь растворимый из термоса. И у тебя одна футболка на неделю, просто ты меняешь её каждый день на изнанку.
Она перечисляет это сухо, почти механически, как будто сдаёт отчёт по наблюдениям.

Демид молчит.
— Ты следишь за мной? — спрашивает он тихо.

— Наблюдаю, — парирует она его же слова из прошлого раза. — Это называется командная работа.

Он усмехается. Криво, невесело.
— Ладно, Градова. Ты поймала. Денег нет. Но на два бургера в столовке я ещё наскребу. Идёшь?

Она хочет отказаться. Хочет сказать, что не собирается есть с ним за одним столом, не собирается делать вид, что они друзья, не собирается...

— Иду, — слышит она свой голос.

Столовая на первом этаже главного корпуса по вечерам почти пуста. Алиса не была здесь в неурочное время никогда. Днём — очередь, гул, запах гречки. Сейчас — тишина, две кассирши дремлют за стойкой, и одинокая лампа горит над раздачей.

Демид берёт поднос.
— Что тебе?

— Ничего.

— Ты уже четыре дня ничего не ела, кроме кофе. Я считал.

— Ты и это считал?

— Я всё считаю, Градова. — Он берёт два бургера, две картошки и две огромные кружки чая. — Иди садись.

Она садится у окна. Мартовский ветер гоняет по асфальту прошлогодние листья. Напротив, через парковку, светится окно мастерской — они вышли оттуда десять минут назад, и ей кажется, что она уже скучает по чертежам. Демид ставит поднос и садится напротив.

— Ешь.

— Не голодна.

— Ешь, или я скормлю тебе ложкой, как ребёнку.
Она берёт бургер. Первый кусок почти не чувствует. Второй — тоже. Только на третьем она понимает, насколько пустым был её желудок. Еда кажется странной — слишком солёной, слишком жирной, слишком настоящей. Демид ест молча, но не смотрит в тарелку — смотрит на неё.

— Что? — спрашивает она, прожевав.

— Ничего. Просто ты другая, когда ешь.

— Какая?

— Живая. — Он откусывает свой бургер. — Не как железобетонная плита.
Алиса хочет сказать что-то колкое, но не успевает.

— Градова! — голос с другой стороны столовой режет тишину.
Она оборачивается.

Козлов. С тремя дружками. Стоят у входа, пальцы в карманах джинсов.
— А ты, я смотрю, подружилась с отпрыском, — он кивает на Демида. — Папа посидит, сынок в отличницы влюбился. Типично.

Демид не двигается. Его лицо становится спокойным — слишком спокойным.
— Козлов, иди отсюда, — говорит он ровно.

— Или что?

— Или я выйду. И тогда тебе придётся отвечать.
Козлов смеётся. Дружки подхватывают. Но никто не двигается с места.

Алиса сжимает край стола. Она не боится — она злится. Не на Козлова, а на себя. За то, что не может ответить. За то, что её рейтинг не защищает от таких, как он.

— Пошли, парни, — Козлов разворачивается. — Нечего смотреть, как нищеброды доедают.
Они выходят. В столовой снова тихо.

Демид медленно разжимает кулак, который она не заметила под столом. На его ладони остались следы от ногтей, почти до крови.
— Ты как? — спрашивает Алиса.

— Нормально. — Он смотрит на свой бургер, но не ест. — Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— А ты нет? — она смотрит ему в глаза.
Он выдерживает её взгляд несколько секунд. Потом отводит.

— Ладно. Давай доедай. Завтра снова чертить.

В общежитие Алиса возвращается в половине одиннадцатого. Соседка уже спит. Свет она не включает. Садится на кровать, снимает кроссовки, ставит будильник и вдруг замечает, что конверта на тумбочке нет. Она замирает. Обыскивает стопку тетрадей. Проверяет под подушкой. Заглядывает под кровать. Конверта нет.

— Искать не надо, — слышит она шёпот соседки.

— Что?

— Днём приходил парень. Высокий, в очках. Сказал, что ты просила забрать. Я отдала.
Алиса не дышит.

— Какой парень?

— Не знаю. — Соседка поворачивается на другой бок. — Но он сказал, что вы работаете вместе.

Демид. Он забрал конверт. После того, как сказал в мастерской: «Не трогай его. Я разберусь». Но это не его деньги. Не его конверт. Не его выбор — решать, что с ним делать. Алиса сжимает руки в кулаки и смотрит в темноту. Она не знает, зачем он это сделал. Чтобы защитить её? Чтобы контролировать? Чтобы самому воспользоваться? Она достаёт телефон. Набирает его номер — тот самый, который он вписал в общий договор, «на случай экстренной связи».

Она пишет одно сообщение: «Ты взял конверт. Верни. Это моё».

Ответ приходит через три минуты.

«Это не твоё. Это ловушка. Я спасаю тебя. Даже если ты меня возненавидишь».

Алиса смотрит на экран, пока свет не гаснет. Возненавидишь? Она уже не знает, что чувствует. Возможно, это страшнее, чем ненависть.