Правило полутора метров

На следующий день Алиса приходит в мастерскую за час до начала пар. Ей нужно понять, как работать с Демидом. Не учить его — это понятно. А как учить, чтобы не убить и не убиться самой.

Она раскладывает на столе старые курсовые проекты — свои и чужие. Сравнивает, анализирует, ищет слабые места. На двадцатой минуте её взгляд падает на эскиз, который она сделала для Демида в прошлом семестре. Тогда он заплатил пять тысяч. Она не помнила, что именно чертила, пока не увидела подпись в углу: «Стрельников Д. В. — Градова А. С.» Двойная фамилия. Как будто они уже были парой.

— Ты всегда так рано встаёшь или просто не ложилась?

Алиса вздрагивает.

Демид стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нём та же чёрная толстовка, что и вчера, но без капюшона. Волосы мокрые — видимо, только что из душа. Очки он сегодня снял, и Алиса впервые видит его лицо полностью. Серые глаза кажутся больше без оправы, а под ними — тёмные круги, как у человека, который давно не спит.

— Я встаю, — отвечает она сухо. — А ты всегда так опаздываешь или только на мои пары?

— Только на твои, — он усмехается и садится напротив. — Скучно без тебя.

Она не отвечает. Ей нужно сосредоточиться. Он — помеха. Просто помеха.

— Показывай, что умеешь, — говорит она, пододвигая к нему чистый лист ватмана и карандаш. — Нарисуй дом. Любой. Каким ты его видишь.

Демид берёт карандаш. Крутит его в пальцах, примеряясь. Потом опускает взгляд на белый лист и замирает.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Он молчит минуту. Вторую. Алиса уже хочет съязвить, но вдруг замечает, как меняется его лицо. Насмешка уходит, оставляя пустоту. Демид смотрит на лист так, будто от этого карандаша зависит его жизнь.

— Раньше я рисовал только эскизы для плавания, — говорит он тихо. — Дорожки, разметку, схемы гребка. Не дома.

— А сейчас?

— Сейчас я хочу нарисовать дом, где я выживу.

Он начинает чертить.

Линии выходят неровными, дрожащими, совсем не архитектурными. Но Алиса видит другое: он не копирует стандартную схему. Он придумывает. Окна разной высоты, крыша с террасой, лестница, которая ведёт прямо в сад. Это неправильно по нормативам, невозможно построить в реальности, но в этом есть что-то. Живое.

— Ты понимаешь, что фасад не выдержит нагрузки? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос звучал строго.

— Понимаю. — Он не поднимает головы. — Но мне нравится.

Она почти хочет сказать, что нравится — не аргумент. Но вдруг вспоминает, что сама в свои двадцать рисует только правильные, выверенные, безопасные проекты. Ни одного живого. А он рисует так, будто строит себе убежище.

— Ладно, — она выдыхает. — Оставим. Потом переделаем под нормы.

Демид поднимает голову. Смотрит на неё удивлённо.

— Ты не будешь перечеркивать?

— Буду. Но не всё.
Он откладывает карандаш и откидывается на стуле.

— Странная ты, Градова.

— Почему это?

— Потому что нормальные отличницы бесят. А ты бесишь по-другому.

@Она не знает, комплимент это или оскорбление. Решает не узнавать.

К обеду у них готов первый совместный эскиз — уродливый, несуразный, но их общий.
Алиса нанесла размеры, поправила оси, вписала в нормы. Демид добавил объём, свет, террасу, которую она ни за что не нарисовала бы сама. На листе теперь не просто чертёж. На листе — штуковина, которая похожа на дом.

— Слушай, — говорит Демид, разглядывая результат. — А мы ничего так.

— Мы — ничего, — холодно поправляет она. — Проект — ничего. До защиты ещё три месяца.

— Прямо оптимизм.

— Реализм.

Он щёлкает её по носу — быстро, неожиданно. Алиса отдёргивается.

— Ты что делаешь?

— Проверяю, живая ли ты, — он убирает руку. — А то застыла, как бетонная плита.

— Не трогай меня.

— Не буду, — он кивает и встаёт. — Пойду кофе возьму. Тебе с собой?

— Да.

Она говорит это, не подумав. Потом кусает губу — слишком быстро согласилась, слишком доверчиво. Но Демид уже вышел, не дождавшись ответа. Оставшись одна, Алиса смотрит на эскиз. На линии, которые она поправила, и на те, что оставила как есть — его, неправильные, но живые. Она не понимает, почему не заставила его переделать всё с нуля.

Телефон на столе вибрирует. Она смотрит на экран — не мама, просто уведомление о погоде. Дождь после обеда. Алиса убирает телефон и снова смотрит на дом.

Выживание. Он сказал «дом, где я выживу». Что заставляет двадцатилетнего парня думать о выживании?
Демид возвращается через десять минут с двумя стаканами кофе. Ставит один перед ней, садится на своё место и молча смотрит, как она пьёт.

— Ты не спросила, — говорит он.

— О чём?

— О письме.

Алиса замирает.

— Какое письмо?

— То, что ты вчера прочитала в моём ноутбуке. — Он не смотрит на неё — смотрит в окно, за которым серое мартовское небо. — Я знаю, что ты открыла. Поэтому и поставил на видное место.

Она чувствует, как кровь отливает от лица.

— Я не...

— Не ври, Градова. Ты плохо врёшь.

Молчание становится густым. В мастерской слышно только гудение лампы.

— Я не хотела, — наконец говорит Алиса. — Я просто взяла угольник...

— Забудь, — перебивает он. — Я не злюсь. Просто хочу, чтобы ты знала: если я пропаду — это не потому, что я слабый. Это потому, что у меня не осталось вариантов.

— Никто не пропадёт, — она слышит свой голос — чужой, слишком мягкий. — Ты сдашь диплом.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу. Я лучшая на потоке. Если я сказала, что ты сдашь, — ты сдашь.

Демид поворачивается к ней. Впервые за всё время его глаза не насмешливы. Они просто смотрят. Устало. И немного — совсем чуть-чуть — благодарно.

— Ты странная, — повторяет он. — Но я, кажется, начинаю понимать, почему ты лучшая.
Он поднимает свой стакан, чокается с её и пьёт.

Алиса смотрит на его руки — широкие ладони, длинные пальцы, ободок от кофе на картонном стакане. И вдруг понимает, что перестала считать минуты. Часы на запястье показывают час дня.

Вечером, перед уходом, Демид останавливается в дверях.

— Градова.

— Что?

— Тот конверт, который ты нашла под дверью. — Он не оборачивается. — Не трогай его. Я разберусь.

— Откуда ты знаешь про конверт?

— Я много чего знаю, — он выходит в коридор, и дверь закрывается за ним с тихим щелчком.
Алиса остаётся одна.

В мастерской гудят лампы, на столе лежит их общий эскиз — неправильный, несуразный, но её пальцы сжимают край листа так, будто это самое ценное, что у неё есть.
Она убирает эскиз в папку, выключает свет и выходит.