Две правды.
Она стояла и не могла двинуться с места. Вздрогнула, когда дверь за ним захлопнулась.
Его слова застряли в голове осколками:
«Давай расстанемся».
«Конец всему».
«Я никуда не уйду, пока не получу ответ».
Она не могла собрать их в порядок. Они бились, резали, не давали дышать.
Она медленно подошла к лестнице.
Ступенька — и его голос:
«Ты улыбалась, пока не увидела меня».
Ещё ступенька — и его лицо, перекошенное злостью, которую она не узнавала.
Ступенька — и его крик, от которого хотелось закрыть уши.
Он приехал поздно, без звонка, без предупреждения. Он так никогда не делал. Кричал, испугал её. Этот тон, лицо с холодной, циничной злостью были абсолютно чужими.
Она поднималась выше.
И это всё — ревность. Сумасшедшая, глухая, бешеная, от которой он задыхается. И он ничего за ней не замечает. Ему наплевать на всё. На её страхи, на её боль, на то, как она выживала без него долгие месяцы.
Когда он женился на Бадэ, он разрушал и не оглядывался. Только как-то тихо ей сказал: «Я развёлся». То есть вот так всё просто. Женился, ребёнок, новая семья — а потом тихо развёлся. Почему он на себя так не кричал?
А теперь видит улыбку Тунджая — и сразу срывается, устраивает скандал, миллион претензий. Почему ты к себе не предъявляешь претензии, когда привёл эту женщину на праздник нашего сына? И почему ты извинился не за себя, а за неё? Ты ни за один свой поступок не извинился. А теперь ты не понимаешь, почему я боюсь тебе доверять.
Ты обесцениваешь всё, что я пережила. Для тебя моя боль — пустое место. Если ты рядом, то я должна всё забыть. Оно не забывается, Омер. Оно кровавыми ранами по всему телу.
Она зашла в спальню. Опустилась на край кровати, упёрлась руками в матрас. Подняла голову, закрыла глаза и попыталась глубоко вдохнуть.
А может, он прав? Может, нельзя столько тянуть? Даже мама говорила: либо прими, либо закончи всё. Но я действительно не хочу его мучить. Я просто не могу. Я боюсь сказать «да» и боюсь сказать «нет». Я застряла между ними.
И опять перед глазами его лицо с саркастической гримасой: «Ты привыкла, что тебя всегда кто-то ждёт».
Он прав? Когда он ждал меня? Вот сейчас — короткий промежуток времени. Но в моей памяти больше того, когда он отказывался от меня. И ведь это не один раз. Сейчас не так и долго он ждал — а уже не выдержал. Сколько ты ждал, Омер?
Она легла на бок, подтянула колени и обхватила руками подушку.
А если это конец? Если он действительно поставил точку? Как он мог сказать такую фразу? Разве она заслужила такое отношение к себе?
Готова ли я к тому, что это конец?
Она понимала: нет, не готова. От любви нет лекарства. Но и от страха, что ты не можешь доверять, его тоже нет.
Слёзы потекли сами. Она лежала тихо и смотрела в стену, не видя её.
Что я чувствую к нему? Любовь? Любовь. Ни ненависть, ни злость. Любовь. Она пыталась добраться до истины своих чувств, которые никуда не делись. А что ещё я чувствую? Почему я плачу? Потому что я устала. И эта усталость такая тяжёлая, что подняться нельзя. И обида. И страх быть преданной — холодный, который живёт в груди и не отпускает.
Он так резко схватил её за руку. Грубо. А только что здесь, в спальне, говорил: «Ты — госпожа моего сердца». А сегодня: «Давай расстанемся».
Она закрыла глаза, натянула плед, закуталась в него. И плакала. Тихо, горько, беззвучно. Плечи вздрагивали, слёзы текли по щекам на подушку. Ей не хватало воздуха. Она не понимала, что ей со всем этим теперь делать.
...
Омер зашёл в свою квартиру, не стал включать свет и прошёл на кухню. Налил воды, большими глотками выпил. Разговор его не отпускал до сих пор. Ему надо было убедить себя в своей правоте.
Она водит меня за нос. Просит ждать, но ничего не меняется. Улыбается Тунджаю, ходит с ним на ужины, принимает подарки, а на него смотрит с усталостью — как на надоевшую обязанность.
Что я, по-твоему, должен чувствовать, Кывылджим? Это ты меня довела. Своим молчанием, своим «мне нужно время», которое тянется бесконечно, своим «не сейчас», которое уже превратилось в «никогда».
Он громко с размаху поставил стакан на стол, пошёл в гостиную и сел на диван.
Несколько раз провёл руками по лицу. И вспомнил.
«Пойдём в спальню». Как она сама позвала его тогда. Как поднялась по лестнице, обернулась, тянула за руку. Как смотрела — доверчиво, тепло, с желанием.
И холодная злость снова поднялась изнутри, перекрывая всё.
И что ты считаешь, Кывылджим, это нормально? Со мной как с собакой? То «пойдём», то «нужно время», то «я на ужин с другим». То есть ты даёшь мне команду — я прибегаю, не даёшь — значит, я буду ждать в углу? Всё, хватит. Такое время кончилось.
Он обычно не решался с ней спорить. Знал: она может разбить его аргументы одной фразой. Она резче, острее, правдивее. А сегодня он не дал ей сказать ни слова. Напал первым — и правильно сделал. Если она не готова — это её проблема. Он больше не будет ждать, не будет умолять, не будет унижаться.
Никакого сожаления внутри него не было. Он был уверен. Он прав. Она — нет.