KivMer. История в деталях.

Кывылджим с Кемалем на коленях сидела у окна в кресле в гостиной.

— Держи, сынок! — она передала ему игрушку.

В этот момент раздался звонок. Она потянулась за телефоном, лежащим на столике рядом.

— Слушаю, Омер.

— Привет, Кывылджим, как дела? — Омер сидел в кресле в зале зоны вылета.

— Да всё по-старому, — она посмотрела на сынишку, который внимательно наблюдал за ней и, казалось, понимал, что мама разговаривает именно с папой. — Вот Кемаль проснулся, мы с ним играем.

— Здорово, а я в аэропорту, лечу в Германию. Завтра утром нужно подписать документы, и я сразу обратно. Решил предупредить.

— Понятно. Тогда хорошего тебе полёта, — спокойно ответила Кывылджим.

— Если нужно что-то привезти, — Омер сделал паузу, — скажи.

— Пока ничего на ум не приходит. Если что, я тебе наберу. Спасибо.

Омер недовольно выдохнул, явно ожидая большего участия от неё.

— Ладно. Тогда пока.

— Хорошего полёта, до встречи, — всё так же ровно сказала она.

— Пока, — бросил Омер. На его лице застыло едва заметное, но неконтролируемое разочарование. Он убрал телефон, нажал отбой.

Удручённо выдохнул.

«И зачем я ей вообще звонил? — спросил он сам себя. — Будто ей не плевать. Я только унижаюсь перед ней. Сколько можно, ну правда».

Он распалял себя. Это настроение не покидало его с самого завтрака. Скривив лицо, взял сумку и пошёл.

— Сынок, твой папа звонил, — продолжила Кывылджим разговор с Кемалем. — Рассказал, что улетает. Почему он вдруг решил нам доложить? Много месяцев он не считал нужным ничего нам говорить о своей жизни. И что вдруг случилось?

Кывылджим поняла, что слегка сердится на его изменившееся поведение. Ей казалось: после того, как вчера она сама позвала его и попросила остаться, он решил, что она снова выполняет роль его жены. Но это не так. Вчера в ней возобладала женщина. Да, она его хотела — и позвала. И ни секунды об этом не жалела. И было прекрасно. Но из этого совершенно не вытекает, что она готова всё забыть, всё простить и перешагнуть через прошлое. Омер за всё это время ни разу не счёл нужным ни объясниться, ни даже сказать, как он к ней относится. То есть она должна была сама догадываться.

— Я не собираюсь этого делать, — вскинулась Кывылджим. — Потрудись немного. Правда, мой хороший? — она обратилась к сыну. — Настоящие любящие мужчины ведут себя по-другому?

Она подставила щёку Кемалю, он уткнулся в неё губками, будто целуя. Она довольно прикрыла глаза и продолжила внутренний монолог.

Ты даже ни разу не сказал мне, что любишь меня. Да я и не уверена, любишь ли ты меня. Это главное, в чём я не уверена. Кто я для тебя? Мать твоего ребёнка? Женщина, которая иногда вызывает у тебя желание? Человек, по отношению к которому у тебя есть какие-то обязательства? Во всём этом нет нас. Нет того единого целого, что было раньше. Когда мы держались за руки, когда не представляли жизнь друг без друга, когда всё, что происходило, нас связывало.

И почему ты сейчас держался так отстранённо? Что я сделала?

Она саркастично улыбнулась.

Аааа, я знаю: у тебя опять был приступ ревности из-за подарка Тунджая. И всегда ты так реагируешь, как будто это я сделала подарок ему, а не он мне. И перекладываешь ответственность на меня: это я виновата, что мне дарят такие подарки, это я, наверное, неправильно себя веду. Я ещё тогда, за завтраком, почувствовала твой молчаливый укор — который ты даже не счёл нужным скрыть.

Она вздохнула и стала тискать Кемаля.

— Твой папа — очень сложный человек, — произнесла она вслух.

Хотя он всегда так отзывался обо мне. Но я понятная. А он — нет. На что он сейчас сердится? Отвечал таким сухим голосом. Мы этого с тобой не заслужили, и мы не будем помогать твоему папе выбраться и найти путь — это его задача. И что мне делать, если я не чувствую себя его женой? Не чувствую его половинкой? Он столько раз отталкивал меня, а теперь ему кажется, что можно молча всё вернуть туда, откуда всё рухнуло. Нет. Обрушенное надо восстанавливать.

— Ох. Пойдём на диван, любовь моя. Не понимаю я твоего папу совсем.

Всё это время она невольно обращалась к Кемалю, но по сути мысленно спорила с Омером.

...

Омер шёл к самолёту и чувствовал, как в нём растёт обида оттого, как Кывылджим с ним поговорила.

Почему ты опять холодная? Как ты можешь так постоянно меняться? Ты вчера просила меня остаться, звала, а сегодня — будто ничего не было. Неужели ты не понимаешь, что я устал подстраиваться под тебя?

Ты никогда не изменишься, Кывылджим?

Ты выстроила жизнь, в которой мне отведено какое-то странное место. У тебя своя работа, своё общение, свои планы. Поэтому я тебя не интересую. Ты не задала ни одного вопроса. Будто тебе совершенно не важно, куда я полетел, зачем я полетел. Кто я для тебя? Только отец твоего ребёнка? Но вчера я видел, как ты нуждаешься во мне, как ты рада быть со мной. И всё... Наступил день — и от этого не осталось и следа. Мы не сможем так выстроить отношения. Ничего не выйдет.

Он чувствовал, как злится и раздражается.

...

Кывылджим задумчиво сидела с мамой в гостиной перед ужином. Тут подошла Севиляй.

— Кывылджим-ханым, Кемаль уснул, ужин готов. Омер-бей придёт — на него накрывать?

— Нет, Севиляй, Омер в Германии.

— Как это в Германии? — удивилась Сонмез. — Ещё же утром был здесь!

— А он у нас птица свободного полёта, — с лёгкой улыбкой заметила Севиляй.

— Вот уж точно, — кивая, согласилась Кывылджим. — Он улетел по работе, я не спрашивала.

— Хорошо, тогда я на двоих накрою, — сказала Севиляй и направилась на кухню.

— Спасибо, Севиляй.

Сонмез внимательно всматривалась в дочь.

— Как это ты не спрашивала? — не выдержала Сонмез. — Даже не спросила, даже не поинтересовалась, как он долетел?

— Мама, он взрослый мальчик. Почему я должна ему звонить? Я ему не жена, к чему нам такие разговоры?

— Ах, Кывылджим, в твоём сердце больше нет места для Омера, — констатировала Сонмез.

Кывылджим косо посмотрела на мать, не считая нужным отвечать.

— А иначе тебе было бы всё равно — уместно звонить или нет, набрала бы, — подытожила Сонмез.

— Не знаю, мамуля. Меня сейчас полностью устраивает, как складывается моя жизнь, и качаться на эмоциональных качелях с Омером у меня нет желания, — категорично сказала Кывылджим.

— Но ведь эмоции бывают разные, — Сонмез слегка наклонилась к ней, явно намекая на что-то и желая продолжить беседу.

— Мама, с тобой бесполезно говорить. — Кывылджим поставила чашку на стол и встала. — Пойдём, ужин стынет.

— Ты посмотри, как побежала!

Кывылджим быстро подошла к столу и села. Мысли снова заскакали в голове. Ведь всем всё понятно, все всё замечают. Даже Севиляй, не говоря уже о маме. И только Омер делает вид, что ничего не произошло. Как он предполагает продолжать отношения? Как ни в чём не бывало? Кывылджим чувствовала, как в ней кипит возмущение.

Она подняла глаза на место, где утром сидел он, — и перед ней встал его облик за завтраком, в той неловкой ситуации.

Сонмез села рядом.

— О чём задумалась, дочка?

— О чём, о чём? Об Омере, конечно. Мама, ты всегда меня с ним дёргаешь, как будто ты не понимаешь. Почему ты не поддерживаешь меня?

Сонмез развела руками.

— Да боже мой, только тебя я и поддерживаю. Я просто хочу произнести вслух то, что ты умалчиваешь, от чего отмахиваешься. Ты не хочешь принимать Омера — это же очевидно. Так скажи ему об этом.

— Мама, у меня нет сил ни на какие разборки. Почему я должна всё решать? Почему я должна ему это говорить? Если он хочет быть со мной, с нами — пусть сам объясняется. Я еле собираю себя по частям.

Сонмез положила руку на её руку.

— Ты права, дочка. Прости меня. Ты столько всего пережила. Просто ты заслуживаешь быть счастливой. А я вижу, что в твоём состоянии разброд и шатание, и хочу поддержать.

Кывылджим взглянула на неё.

— Вот и поддерживай, мама. Найди те слова, от которых мне станет легче. Будь всегда на моей стороне.