KivMer. История в деталях.

Они закрыли дверь за взвинченным и озлобленным Эмиром, которого с трудом удалось выпроводить.
Омер повернулся к Кывылджим, разводя руками.
— У меня нет слов! — возмущённо сказала она.
Омер выдохнул:
— Да, он перегнул палку, ты права.
— Мне только разъярённого зятя на пороге не хватало, — продолжала она.
— Кывылджим, он муж Чимен, молодой, голова горячая, — успокаивал её Омер. — Я поеду, если что — звони, ладно?
Кывылджим кивнула, всё ещё находясь под впечатлением от Эмира.
— Если хочешь, могу остаться? — с надеждой произнёс Омер.
— Нет, Омер, ты и без того сделал больше, чем мог. Спасибо.
Омер смотрел на неё. Кывылджим говорила и старалась не глядеть ему прямо в глаза.
— У тебя свой дом, своя жизнь. Не нужно ей жертвовать ради нас.
— Мой дом там, где ты, Кывылджим.
Она подняла глаза. Они смотрели друг на друга.
— Но я не могу на тебя давить.
— Омер, я сейчас в таком состоянии... — она тяжело выдохнула, — внутри словно всё разбивается вдребезги. Я не могу даже думать ни о чём. Мне нужно немного времени, а дальше будет видно.
Омер посмотрел на неё. Он слышал эти слова каждый раз после их расставания. Слегка улыбнулся и неожиданно крепко обнял Кывылджим. Она как будто хотела этого. Он аккуратно погладил её по волосам. Она закрыла глаза, ненадолго растворяясь в объятиях, но первая отстранилась. Омер перехватил её руки, крепко сжимая обе ладони. Кывылджим смотрела на него, немного виновато улыбаясь. Он слегка улыбнулся ей в ответ, кивнул и вышел.
Она закрыла дверь, оперлась на неё двумя руками. Постояв так немного, решительно развернулась и посмотрела в гостиную.

...

Омер сел в машину и завёл мотор, но не тронулся с места. Сидел, глядя в тёмное окно.
Почему? Почему, Кывылджим, ты не сказала «останься»?
Он же видел, что она хочет, что нуждается в нём, что не может без него. Да и он без неё — тоже. А она снова не сделала шаг. Застыла в дверях, растерянно мотала головой.
Каждый раз одно и то же. Она упирается, отказывается, потом они всё равно сходятся. Но каждый раз этот путь становится длиннее.
Он сразу вспомнил, как сам не мог простить её тогда, как вычеркнул из жизни, заставляя страдать. И что? Потом простил. Перешагнул. Сейчас делает всё, чтобы она почувствовала: он рядом.
Почему она не может так же? Почему не может забыть, простить, поверить?
Он провёл двумя руками по лицу, зачёсывая волосы назад.
— Я же простил тебя.
В этой мысли не было упрёка. Было усталое недоумение. И где-то глубоко затаилась обида, которую он сам себе не хотел признавать.
Почему ты всегда боишься сделать этот последний шаг? Мы же жили эти дни как семья. Но ты боишься поверить. Когда это пройдёт? Когда ты перестанешь оглядываться назад? И увидишь, что я сейчас рядом?
Он, конечно, не уйдёт. Уже решил. Не будет давить, не будет настаивать. Просто будет рядом. Но внутри возникло желание взять её за плечи и сказать: «Я здесь. Что тебе ещё нужно?» Но он знал её хорошо. Это не пройдёт. Надо просто ждать.
Он повернул ключ зажигания и медленно тронулся.

...

Она поднялась наверх, зашла в спальню, не включая свет. Легла на кровать, подогнула ноги, обхватила подушку и прижалась щекой к прохладной наволочке. Закрыла глаза.
И прошлое накрыло.
Набережная. Их первое примирение после тяжелейшей разлуки. Его слова:
... «— Омер, зачем мы здесь?
— Давай-ка попробуем ещё раз?
— И как это будет? Произошло столько плохого... Не только с нами, но и в семьях.
— Мы не можем друг без друга. Мы начнём всё сначала. С самого начала.»
Потом вспышка. Они у него в квартире на диване.
... «— Скажу честно, Кывылджим, когда я тебя встретил...
— Был не в восторге?
— В точку. Я подумал: какая же она дерзкая — обжечься можно. Но я так же был уверен, что ты — та, о которой я мечтал. И что ты возьмёшь моё сердце в свою ладонь и согреешь.»
Он прижимает её к себе. И в этом столько любви, столько уверенности.
И опять очередной разговор, и опять обещание.
... «— Порой мы будем ссориться, это неизбежно. Ты непростая женщина. Но любое разногласие можно уладить, поговорив. Не бойся.
— Всё будет хорошо?
— Обещаю.»

Она перебирала эти слова, как чётки. Каждое билось в грудь, как осколок.
Их первый вечер после самой долгой тогда разлуки, она наконец согласилась прийти к нему.
... «— Кывылджим, я так боялся, что с тобой что-то случится. Знаешь, бывают такие моменты, когда тебе кажется, что ты больше никогда не увидишь самого дорогого и любимого человека.
— Я тоже испугалась, Омер. Поверь, и я страшно боялась тебя потерять. Несмотря на то что между нами было, только рядом с тобой я чувствую себя цельным человеком. Когда я рядом с тобой, мне кажется, у меня всё хорошо.
— И мне тоже. С тобой я забываю всё плохое.
— С тобой я всё могу. Всё, Омер.
— А я с тобой...»
И она осталась у него, и была ночь любви — не просто любви, а ночь, когда получился Кемаль. И опять в кровати он говорит красивые и нужные ей слова:
... «— Ты уходишь?
— Я хочу проснуться дома, Омер.
— Здесь тоже твой дом, Кывылджим. Только пожелай — всё просто.
— Омер, нам надо поговорить. Мы оба осознаём всю серьёзность того, что произошло между нами. Но чтобы идти дальше, мне надо обо всём подумать.
— Что это значит?
— Мы с тобой любим друг друга и, к сожалению, не можем быть врозь.
— Разве это плохо?
— Очень.
— Почему ты воспринимаешь меня как ошибку?
— Ни в коем случае. Ты — награда моей жизни.
— Тогда?
— Тогда... то есть... то, что есть между нами.
— Любовь.
— Нам с тобой надо обуздать эту любовь, Омер.
— Почему?
— Потому что я не хочу повторять те же самые ошибки.
— Хорошо. Наконец я снова обрёл тебя, и это главное. Я буду ждать.»
А потом вспомнила то, что было спрятано глубже всего. Тот вопрос, который до сих пор волнует её больше всего.
«— А если однажды ты не выберешь меня, Омер?
— Тогда это станет моим последним днём.»
Она замерла. И слёзы хлынули сами. Она закусила губу, уткнулась лицом в подушку. Плечи вздрагивали. Она плакала — тихо, тяжело, безнадёжно.
«Последний день». Он сказал. А потом ушёл, не дав ей сказать ни слова. Заставил её жить без него, несмотря на маленького сына. И его «последний день» не наступил.
Она перевернулась на спину, посмотрела в потолок. Дышать было тяжело.
— А я для него кто? — прошептала она.
Он помогает с Кемалем, заботится, говорит: «Мы справимся». Но это — про сына. Про ответственность. А где — про неё? Он ни разу не сказал после того, как развёлся с Бадэ, что любит её. Не сказал, как говорил раньше: что она — женщина его жизни.
Она закрыла лицо руками.
Сколько раз? Сколько раз он выбирал вместо неё другую женщину? А потом возвращался и говорил, что любит.
И она вспомнила, как ответила ему, когда он сказал, что отдал своё сердце в её руки.
«— Твоё сердце не в руках... Оно в моём сердце», — прошептала она в ладони.
Это правда. Она не врала — ни тогда, ни сейчас. Он действительно внутри её сердца, несмотря ни на что. Несмотря на всю боль.
А он?
Она села на кровати, обхватив колени. Вспомнила разговор с Асилем: «Может, не надо решать сейчас? Просто будьте вместе».
— Что мне делать? — громко, почти истерично, спросила она у темноты.
Я не могу его отпустить. Он часть меня, он внутри моего сердца. Но я боюсь. Боюсь, что он снова отвернётся. Боюсь, что его «я рядом» — это не любовь, а ответственность, обязательства, долг перед сыном.
Она убрала руки от лица, упёрлась ими сзади и откинула голову, пытаясь найти равновесие.
— Почему ты не стоишь за своими словами, Омер? Ты не сдержал ни одного. Почему я должна верить снова?
Я вижу, ты расстроился, что я не ответила тебе и взяла время. Я не хочу, чтобы ты уходил так. Но я не могу... не могу преодолеть этот барьер. Это выше моих сил.
И снова слова Асиля: «Та Кывылджим никуда не делась. Она просто устала».
Может, правда — не решать? Просто жить день за днём, пока боль не утихнет. Пока она не поймёт — можно ли ему верить.
Я в смятении. Я не знаю, что делать.
Она опять тяжело вздохнула и упала на кровать.