KivMer. История в деталях.

Кывылджим сидела и завтракала со своей мамой.

— А почему Омер не пришёл?

— Он поехал с утра в участок. Надо разобраться с какими-то документами и поставить все нужные подписи.

— Какой молодец Омер.

— Господи, сколько с нами всего произошло. Когда-нибудь эта череда событий закончится? Я живу как будто в кинофильме, — устало сказала Кывылджим.

— Ты права, дочка. И какой эпизод ни возьми — всё из ряда вон выходящее. Как с Ниляй такое могло произойти?

— Да, мама. Знаешь, что меня поражает? Ох... да что говорить, чего меня только не поражает. Откуда такая смелость, такая наглость? Ниляй — покрытая девушка из богатой семьи. А что значит «из богатой семьи»? Это значит, что за неё есть кому заступиться. И этот Ягыз такой наглый — ничего не боится и проворачивает такие жуткие дела. И нарушает закон в каждой точке. И подливает снотворное. И увозит в отель.

— Слава Аллаху, хоть он её не изнасиловал, — запричитала Сонмез.

— Мама, что ты такое говоришь?!

— Ну а что, дочка? Если он на всё способен, то мог бы не остановиться и в этом.

— У меня всё холодеет, когда я думаю, что могло быть и так, — Кывылджим приложила руку ко лбу. — И потом делает эти ИИ фотографии и опять нарушает закон, шантажируя Ниляй.

— И всё это ради денег, — охнула Сонмез. — Никаких ценностей не осталось, кроме денег.

— Ну зачем ты, мама, так говоришь? Это же не у всех. Зачем мы будем всех под одну гребёнку грести? Я одного не могу понять. Как эта семья Абдуллаха так живёт, что Ниляй не смогла им открыться и вынуждена была прибегнуть к моей помощи? Ведь это же ужасно, что она не чувствует, не видит поддержки в том доме, в котором живёт.

— А твой Омер молодец.

— Мама, не называй его так.

— А как я его должна называть? — улыбнулась Сонмез.

— Он, конечно, и правда молодец, — признала Кывылджим, и в голосе прозвучало невольное тепло. — Очень включился в эту историю и рисковал. Меня, правда, всегда смущает, что он готов ходить на грани закона. Я ему столько раз сказала: давай обратимся в полицию. А он захотел всё решать сам. Меня это смущает.

— Дочка, почему тебя это до сих пор смущает? Он всё время таким был. Ты помнишь же, как он скинул мужа Нурсемы со здания?

— Ой, мама, не вспоминай. Это действительно какие-то странные стороны Омера, — пробормотала Кывылджим, и Сонмез уловила: как бы она ни злилась, нежность к нему никуда не делась.

— Кывылджим, всё-таки смотри: история с Ниляй чему-то научила Уналов. Вон, видишь, даже господин Абдуллах пришёл извиняться перед тобой. Мне этот его шаг понравился.

— А мне не нравится, мама, — взвилась Кывылджим. — Пусть не совершают таких поступков, за которые приходится извиняться.

— Дочка, ты всегда категорична. Я с тобой согласна, что надо жить так, чтобы не стыдно было оглядываться. Но уж если совершил, то хорошо, что хотя бы считает необходимым прийти и покаяться.

— А я считаю, что надо быть совестливым в первую очередь перед собой. У них постоянные двойные стандарты. Они не стоят ни за какими своими словами. Меня так это раздражает.

Кывылджим сморщила лицо и продолжила возмущённо:

— Вот сколько за эти годы, что мы их знаем, — а их не так много, — они разворачивались на сто восемьдесят градусов. То они осуждают Нурсему за то, что она влюбилась в простого парня, и насильно выдают замуж. То поддерживают Фатиха, когда он отнимает новорожденную дочь у моей дочери. Абдуллах, который весь такой религиозный и совершает намаз пять раз в день, изменяет своей жене. О Пембе не буду говорить, как об усопшей, но она столько же ужасных вещей делала. И ведь Абдуллах не только с нашей Алев изменял. Потом с Ишил, пока не загнал жену в могилу.

— Ты права, дочка. Это очень странное семейство.

— И всегда такие громкие слова говорят — благородные, правильные. А на деле — ничего, сразу же отворачиваются от любого. Сколько раз Омер с Абдуллахом доводили всё до раздела компании, до смещения друг друга с должности, — запальчиво говорила Кывылджим.

— Кывылджим, успокойся. Что ты так завелась?

— Не знаю, мама. Просто они при этом всегда не забывают укорить нас.

Как бы я хотела, чтобы эта семья никогда не появлялась в нашей жизни, — тяжело вздохнула она.

Сонмез косо посмотрела на неё и лукаво улыбнулась и тихо себе под нос произнесла:

— Тогда в твоей жизни не было бы и Омера...

— Вот сейчас Чимен — и опять по тому же кругу, по которому прошла Доа.

— Дочка, ты же тоже не один раз прошла по всем этим кругам.

— Мама, ну разве это одно и то же?

— Не-е-ет, это совсем другое, — подтрунила Сонмез. — Как говорят: в чужом глазу соринку видят, в своём — бревна не замечают.

Кывылджим повернулась к ней.

— Мама, ты серьёзно считаешь, что можно сравнивать такие вещи?

— А ты серьёзно, Кывылджим, считаешь, что тебе нечего сравнить? Сколько раз вы с Омером расходились? Сколько ты слёз пролила? И вот видишь, какой итог. Он опять сидит за нашим столом.

Кывылджим закатила глаза.

— Дочка, ты не хочешь посмотреть правде в глаза.

— Ах, мама... — воскликнула она в надежде перевести разговор в другое русло.

— Не буду больше на эту болезненную тему с тобой говорить. Ты взрослая, решай сама, что делать. Слушай, ну ладно, ты мне теперь про эту спасённую вами девочку расскажи. Откуда ты знаешь этот знак? Как ты поняла?

— Мама, это международный знак. Его знают все. Вернее, должны знать. Помнишь, у меня ещё, когда я работала с Рюзгяром, была девочка на передаче. Я к ним пришла домой, и она мне показала этот знак. Но знаешь, что меня удивляет? Что когда этот знак видят женщины, практически все бросаются на помощь. А мужчины очень часто делают вид, что не понимают и не хотят ввязываться.

— Потому что им драться придётся. И вообще, ты же знаешь, какая психология у турецких мужчин. Муж и жена сами разберутся. Лезть туда неправильно.

— Но этот же знак — не просто о конфликте. Это знак о применении насилия, и конкретно — физического насилия. То есть это крик о помощи. Женщину могут убить.

Сонмез схватилась за лоб.

— Как это ужасно звучит. Какая ты у меня молодец. Какая ты бесстрашная. Я с одной стороны за тебя волнуюсь, что ты всегда бросаешься в самую гущу событий, а с другой — горжусь. Ты — настоящий спасатель.

Кывылджим с любовью посмотрела на маму.

— Да, мамочка, спасибо. Я действительно никогда не смогу пройти мимо такого. Но ты знаешь, о чём я сейчас подумала? Что когда дело было с Ниляй, я просила Омера обратиться в полицию, а не решать самому. А когда мы на заправке увидели эту девочку, просящую помощь, и он увёз её на мотоцикле, Омер говорит: «Давай немедлено в полицию позвоним». А я: «Нет, скорей, скорей за ними».

Они рассмеялись.

— Вот видишь, дочка, так бывает в жизни. То, за что мы осуждаем других, не замечаем в себе. Я тебе про это и говорю.

Кывылджим задумалась на мгновение, отпила глоток чая, поставила кружку на стол и повернулась к матери.

— Поэтому сегодня в начале передачи я расскажу всем про этот сигнал. Все должны знать об этом. В конце концов, каждый день убивают тысячи женщин. И мы должны сделать всё, чтобы этого не допускать, — твёрдо и решительно сказала Кывылджим.

— Совершенно верно, — согласилась Сонмез.

— Девушка просто места себе не находила, и только одна я это поняла. Страшно подумать, чем бы это всё закончилось.

— Мне стало не по себе, ай, Аллах... — тяжело вздохнула Сонмез. — Но пусть Аллах благословит Омера — он не остался равнодушным.

— Иначе он никогда бы не стал моим мужем!

— Но, Кывылджим, люди же боятся, что с ними случится что-то плохое...

— Да, боятся. Но только не мой муж. Вот именно поэтому Омер и произвёл на меня впечатление. Он так отзывчив ко всем и так борется против насилия и несправедливости. Это меня в нём и восхищает. Он уже много раз проявлял себя.

Сонмез не сводила глаз с дочери и улыбалась.

— Тогда помиритесь!

— Ай, ну мама! — возмутилась Кывылджим и нервно начала перебирать приборы на столе.

— А что мама?!