Я задыхался от этой нахлынувшей беспомощности.
— Говорите сейчас же, всё как есть! Это наша больница, не путайте! — Омер кричал в трубку, нервно расхаживая по гостиной. — Совсем забылись там?
Он погрозил пальцем куда-то в пространство, отключил телефон и вылетел из дома.
Он ехал в больницу — и спокойствие улетучилось сразу же.
Нет. Этого не может быть. Кемаль должен быть нашим сыном, — стучало в его голове.
И вдруг нахлынуло.
Прошлое ворвалось в сознание с оглушительным треском, ослепляя.
Белый вечер в доме у брата.
Выстрел. Ещё выстрел... Паника. Чьи-то истошные крики, грохот, полное непонимание происходящего — мир в одну секунду раскололся на части.
Она кричит. Кричит так, что это нестерпимо.
— Омер, Омер, Омер...
Перед глазами пронеслась эта жуткая картина: обезумевший Мустафа орёт, дико размахивая пистолетом и направляя его то на одного, то на другого. Рядом на полу, захлебываясь собственной кровью, хрипит Фатих и истошно рыдает Доа. Вокруг бегут люди, всё смешалось в какой-то кровавый ад. Она падает прямо на моих глазах, теряя опору, и я из последних сил держу её, боясь отпустить хоть на миг. Сижу на полу, намертво прижимая её к себе, и чувствую, как меня самого накрывает липкая волна полуобморочного состояния. Реальность превращается в страшное замедленное действие, и дикий, парализующий шок сковывает каждую мышцу. Страх. Мне не было так страшно, когда Мустафа направлял пистолет на меня, но я задыхаюсь от ужаса за неё.
Кывылджим побелела, вцепилась в мою руку с невероятной, судорожной силой.
— Омер, Омер... Омер...
Эти крики явственно, до звона в ушах, зазвучали в голове.
Потом — больница, родильное отделение. Я с ней, рядом. Медсёстры бегают. Врачи борются за жизнь — и её, и нашего сына. Делают всё возможное. Она смотрит на меня — с надеждой и страхом. Из её глаз текут слёзы. Потом её взгляд стекленеет...
Кажется, что это конец. Она теряет сознание.
Внутри меня в этот миг всё просто рухнуло. Это был абсолютный, кромешный ужас. Я смотрел на её лицо, на эти закрытые глаза и понимал, что прямо сейчас умирает моя любимая женщина, мой мир, всё моё существование. Душа разрывалась на куски от невыносимой боли, разум отказывался верить в то, что её сердце может остановиться.
Я не мог справиться с собой — из моих глаз катились жгучие слёзы, и я не мог их удержать. Я просто задыхался от этой нахлынувшей беспомощности.
...
Омер зашёл в больницу и решительно направился к кабинету, как вдруг увидел Кывылджим. Она быстрым шагом неслась по коридору.
— А, Кывылджим, — окликнул он, догоняя. — Идём.
Он положил руку ей на спину, поддерживая. И уже вместе они заспешили к врачу.
— Омер... Почему по телефону ничего не сказали? — взволнованно тараторила Кывылджим. — Разве они не обязаны сообщить?
— Не знаю. Мне тоже сказали приехать лично.
Её нервозность передалась ему.
— Омер, мне так неспокойно. Я очень переживаю.
Они остановились возле кабинета. Кывылджим схватилась за его руки.
— Это же наш сын! — она испуганно и растерянно смотрела в его лицо, нуждаясь в опоре. — Да?
— Кывылджим, успокойся. — Он нежно удержал за плечи, пытаясь быть её стержнем. — Всё будет хорошо.
— Почему тогда нас попросили приехать?
Омер тяжело вздохнул, не находя ответа. Посмотрел на дверь кабинета, потом снова на Кывылджим. Он тоже не находил себе места.
Чуть помедлив, набравшись решительности, открыл дверь.