Ты подошёл, а сказать тебе нечего.
Омер стоял и наблюдал, как за соседним столиком Кывылджим с Тунджаем с явным одобрением обсуждали сегодняшнюю презентацию.
Салкым появилась неожиданно. Глянула на Омера, потом в сторону, куда был обращен его взор, — и всё поняла.
— Омер, где Бадэ?
Омеру не понравился такой прямой вопрос. И он резко обернулся к ней.
— Бадэ ушла. Её больше нет в моей жизни.
— Да? Ясно, — ответила Салкым, делая вид, что не замечает его реакции. Она демонстративно повернулась в сторону Кывылджим, которая беседовала с Тунджаем, и продолжила навязчиво:
— Понятно, почему ты смотришь на Кывылджим.
Салкым перевела глаза на Омера и встретилась с ним.
— Омер, она живёт дальше. Ты тоже займись своей жизнью. Лучше не оглядывайся назад.
Омер внутренне напрягся от этой бесцеремонности невестки. Он был совершенно не готов обсуждать свою личную жизнь с ней, тем более здесь.
— Извини, пойду подышу свежим воздухом, — бросил Омер, кивнул и направился к выходу.
Он шёл, не отрывая глаз от столика Кывылджим. А проходя совсем близко, устремил взор на Тунджая, смерив его недовольным, тяжёлым взглядом.
Омер вышел на улицу. Постоял, сделал несколько глубоких вдохов, но понял: надо зайти снова. Мысль о Кывылджим и Тунджае не отпускала.
Оказавшись внутри, он увидел — она стоит уже одна. Омер встал на своё место и наблюдал за ней. Было ощущение, что она почувствовала его взгляд. Обернулась и посмотрела конкретно на него.
Он не сдержал улыбку. Но его удивил её взгляд. Она смотрела на него как на нового человека. Достаточно долго. Потом отвернулась и пошла к выходу.
Омер понял: он хочет сказать ей хоть несколько слов. Догнал уже в рекреации.
— Кывылджим.
Она остановилась и обернулась.
— Я рад тебя видеть. Я рад твоему успеху.
Она усмехнулась, отвела взгляд — раздумывала, уйти или остаться. Но не удержалась.
— Ты сейчас говоришь это, а у меня ощущение, будто со мной разговаривает совершенно посторонний человек. И слова твои звучат как что-то вежливое, правильное, но чужое. Если бы мне такое сказал малознакомый человек — Тунджай, например, или мой начальник Асиль, — я бы, наверное, поверила в искренность. А тебя я, честно говоря, больше не чувствую.
— Это потому что я так долго не был рядом...
— Ты не мог меня простить, не мог со мной разговаривать. Будто вычеркнул меня из своей жизни, заморозил всё, что между нами было. А теперь стоишь и улыбаешься. И я не понимаю, что должна чувствовать. Ты проходишь мимо, бросаешь эти взгляды...
— Кывылджим, ты для меня... — он замялся, подбирая слово, которое могло бы выразить его отношение, но не прозвучать навязчиво.
— «Я для тебя»... — с горечью повторила она, качая головой. — Вот именно: кто я для тебя, Омер? Не подбирай слова, не надо. Я родила для тебя ребёнка, о котором ты так просил. И после его рождения мы не прожили вместе ни одного по-настоящему счастливого дня. В твоей голове в этом моя вина. Но виновата не только я.
Она замолчала и вздохнула.
— Омер, я не хочу сейчас искать виноватых. Но это факт. Я по пальцам могу пересчитать моменты, когда мы были втроём. И были ли вообще? Или ты просто приходил навещать сына, который живёт со мной в одном доме?
— Кывылджим, вы для меня очень важные люди.
— Ты много месяцев питался своими обидами, охранял свои чувства.
— Это правда, мне было тяжело.
Он действительно не знал, что сказать, видя, как ей трудно вести эту беседу, как все раны кровоточат.
— И сейчас я не понимаю: есть ли хоть какое-то место в твоей жизни для меня.
— Кывылджим, всё действительно сложно... — он снова запнулся.
— Ты подошёл, а сказать тебе нечего. Я смотрю на тебя, и во мне борются чувства воспоминаний — когда ты мог быть заботливым и внимательным — и в то же время невероятно жестоким и бессердечным. Я столько пережила за этот период, притом будучи совершенно одна. И сейчас, хоть иногда, стала появляться улыбка на моём лице. И это всё связано не с моей семьёй, а с моей работой. Но твою улыбку я не принимаю. Чему ты рад? Я испытываю недоумение, глядя на тебя.
— Я не могу это объяснить, но это было правда искренне. Ты вызвала именно эти чувства.
— Ты знаешь, когда я слушаю вот эти твои слова, я не понимаю, как... Ты говоришь это и в то же время смог жениться на другой женщине, завести с ней ребёнка. Если бы мне год назад кто-нибудь это сказал, я бы не поверила. Это же фантасмагория какая-то. И я бы парировала: «Этого не может быть никогда». А теперь я живу в этой реальности. И ты не просто где-то живёшь с другой женщиной, с новой женой, так ещё и твоя жена топчется по моей жизни, портит праздник моему ребёнку, приходит трясти свидетельством о браке. Она постоянно оскорбляет меня. Ведь это же не просто так. Наверное, это всё ты ей позволил.
— Я ей никогда этого не позволял.
— Значит, ты дал... Я не говорю, что ты буквально ей сказал: «Иди и унижай Кывылджим». Ты создал условия, в которых она чувствует себя вседозволенно.
— Мне очень стыдно за это, Кывылджим.
— А что мне от твоего стыда, Омер? Конечно, хорошо, что тебе хотя бы стыдно. Но я опустошена. Я потеряла веру в человека. Ты понимаешь, что это такое?
— Кывылджим, ты так говоришь, как будто в этом только моя вина. Но это ты приняла решение, не согласовав со мной.
— Хорошо, я была не права. Я ошиблась. Но ты стер меня из своей жизни. Ты даже не дал мне шанса исправить, объяснить. Ведь ты же меня хорошо знаешь. Или... — она снова отвела взгляд. — Мне казалось, что ты знаешь меня, — с горечью произнесла она. — Я ведь тогда считала, что так действительно будет лучше, так правильнее. И я не могла иначе.
— Но почему ты мне не сказала об этом? Почему приняла решение одна? — его голос стал на мгновение твёрже — эта тема оставила глубокую рану.
— Я тебе позвонила тогда.
— И по твоей обрывочной фразе я должен был понять?
Она снова посмотрела прямо ему в глаза.
— Я разговариваю с тобой и вижу, что тебя не отпустила эта обида. Ты её просто перешагнул. И по-твоему, и я обязана перешагнуть всё, что было потом? Я смотрю на тебя и не знаю, что испытываю. Мне всё время кажется, что твоя обида для тебя значима, а всё, что пережила я, — это так, последствия моего неправильного решения, как ты считаешь.
— Кывылджим, раны действительно глубокие. Но мы оба осознаём, что нуждаемся друг в друге. Давай попробуем общаться. Я сам испытываю затруднения, как дальше нам быть.
— Так мы общаемся. Я ни разу не помешала твоим встречам с нашим сыном. Как ты хочешь, чтобы мы общались? Ты ничего не предлагаешь.
Он выдохнул — снова не зная, что сказать.
— Скажу тебе честно, Омер: мне тяжело. Я сейчас разговариваю, и всё внутри меня дрожит. Я понимаю, что этот разговор — вроде тяжёлый, а вроде и ни о чём. Я не могу сформулировать свои желания, не могу сформулировать свои мысли, свои надежды, чаяния. Я не улавливаю тебя, что ты хочешь, зачем подошёл, и это меня пугает.
— Ты не даёшь и слова вставить, Кывылджим. Дай нам время...
— Ты знаешь, мне кажется, это единственное, что у нас осталось, — опять перехватила она. — Время, которое идёт и идёт, а легче не становится.
Она замолчала. Потом ещё раз вздохнула.
— Омер, я пойду. Ты же помнишь, что через несколько дней будут результаты ДНК-теста. И мне страшно, как я справлюсь с этим испытанием.
— Я буду рядом.
— Хорошо, Омер. Но тебя так долго не было рядом, что я уже рассчитываю только на себя. Ты уж извини.
Она развернулась и пошла.