Ты чудесная мама.
Севиляй открыла дверь.
— Здравствуйте, Омер-бей.
— Здравствуй, Севиляй, — поздоровался Омер, входя в гостиную. — Доброе утро, всем.
Кывылджим, сидя на диване с Сонмез, обернулись обе в его сторону.
— И тебе доброе утро.
— Проходи, присаживайся, — пригласила Сонмез.
Омер устроился на диване напротив Кывылджим.
— Я только что заварила чай, принести вам? — добродушно предложила Севиляй.
— Да, если вам не сложно.
— Ну что вы!
Севиляй ушла на кухню. Омер слегка опустил голову, собираясь с мыслями.
— Кемаль спит?
— Да, но скоро проснётся, — ответила Кывылджим. — Что с новой няней? Ты её уже нашёл? Омер, я не отправлю сына в дом, где живёт Бадэ. Если понадобится, буду судиться, но не отправлю.
Кывылджим смотрела ему прямо в глаза — настороженно, жёстко. Омер вздохнул.
— Её больше нет в моей жизни.
Сонмез и Кывылджим переглянулись. Замерли на секунду.
— Как это понимать? — уточнила Сонмез.
— Бадэ ушла. Я приехал не забирать Кемаля, а увидеть его.
Кывылджим сложила руки на груди.
— Я буду навещать его, пока не найду надёжную няню.
— Вот это правильно, я не против. Да и ты каждый день на работе.
Омер согласно кивнул. Помолчал, сглотнул, посмотрел на Кывылджим.
— За вчерашнее я приношу извинения от имени Бадэ.
Кывылджим отвернулась, горько усмехаясь.
— Знаю, часто извиняюсь перед тобой из-за неё, — продолжил Омер.
— Не знаю, что сказать по этому поводу. Просто держи Бадэ подальше от меня. Этого достаточно. Мне больше ничего от тебя не нужно.
Омер снова вздохнул.
— Не волнуйся.
Подошла Севиляй с кружкой чая.
— Ваш чай, Омер-бей.
— Спасибо, Севиляй.
— Как только Кемаль проснётся, я соберу его.
— Не нужно, Севиляй. Омер здесь повидается с сыном, — сказала Кывылджим.
— Да?! Ну отлично, — ответила Севиляй и вышла.
Кывылджим взяла кружку с кофе. Омер смотрел на неё — пристально, виновато, выжидающе.
Кывылджим чувствовала его взгляд, но не смотрела на него. Она так устала от постоянных выходок Бадэ, от бесконечных извинений Омера за неё. И эта брошенная фраза: «Её больше нет в моей жизни» — всё равно больно задела. Нет, но была. Нет в его жизни. Конструкция фразы ужасная — что кто-то был в его жизни, и это была не она. От этих слов внутри стало холодно. Он казался чужим, далёким. И где-то там, далеко, у него протекала жизнь с другой женщиной. А теперь этой женщины нет. А что делать ей с той болью, которая внутри?
— Госпожа Кывылджим, Кемаль проснулся.
Голос Севиляй вырвал её из холодных мыслей.
— Как хорошо! — встрепенулась она, встала, поставила кружку. — Я сейчас одену его и принесу.
Омер поднялся следом.
— Можно я с тобой?
— Зачем? — Она посмотрела на него без злости — скорее устало.
— Хочу посмотреть, как вы с ним. Пожалуйста.
Кывылджим не ответила. Просто пошла. Омер — за ней.
В детской пахло чем-то сладким, ванильным, родным. Кемаль лежал в кроватке, перебирал пальцами воздух. Увидев маму, сразу заулыбался, замахал руками.
— Мой хороший, мой лев, — голос Кывылджим стал бархатным, невероятно нежным, каким-то особенным.
Она наклонилась к нему, поцеловала, взяла на руки, снова поцеловала, прижала к себе. Кемаль ухватил её за палец и не отпускал. Сразу что-то загукал.
Омер стоял в дверях, не двигался. Смотрел на них. Кывылджим так естественно и мило ворковала с сыном, так ловко начала его одевать, что-то рассказывала. Было видно: это мама с сыном, он слушает и понимает её, это два самых близких человека. Она гладила его по спинке, что-то шептала, улыбалась. Интонации — то весёлые, то тягучие, как колыбельные. Кемаль в ответ мурлыкал, тыкался носом ей в щёку.
Омер подошёл к ним.
— Ты чудесная мама, — сказал негромко.
Взял Кемаля за ножку, поцеловал в пяточку. Кемаль дрыгнул ногой и засмеялся. Они оба улыбнулись.
— Как вы похожи, — сказал он, глядя на сына, потом на неё. — Глаза одинаковые.
Она ничего не ответила. Продолжала ловко, привычно одевать.
Омеру так хотелось обнять их обоих, но он не знал, как она отреагирует. А доставлять ей дискомфорт не хотелось.
Когда она оказалась к нему спиной, он взял за ручку Кемаля, а второй — едва дотрагиваясь — положил ей на спину. Она почувствовала, но вида не подала. Позволила так ему постоять. Одной рукой он держал сына, другой — её.
— Пойдёмте в гостиную, — сказала она.
Он убрал руку.
— Ой, его пирамидка — самая любимая. Осталась у меня в спальне. Подержи, я схожу принесу. Он очень любит в неё играть.
— Давай я схожу.
— Хорошо, — ответила Кывылджим. — Спасибо.
И она поймала себя на том, что ей хочется, чтобы он зашёл в их спальню.
Она проводила его взглядом до лестницы. Омер поднялся на второй этаж, зашёл в спальню — и замер.
Это было тяжело. Он подошёл к туалетному столику, взял флакон её духов, поднёс к носу, закрыл глаза.
— Как я люблю твой запах — прошептал.
Поставил. Прошёл в ванну. Посмотрел в зеркало — и сразу увидел её: стоит перед ним, красится. А он подходит сзади, берёт за плечи и нежно целует, едва касаясь шеи.
— Омер, не мешай, мы опаздываем, — улыбаясь и чуть ёжась, говорит она.
Он посмотрел на своё отражение — один. Уставшее лицо, потерявшее интерес к жизни. В отражении был чужой человек, которого он не узнавал.
Вышел. Зашёл в гардеробную. Её одежда: платья, блузки, брюки. Полки с её бельём. Провёл рукой по ткани, погладил — будто живое. Он знал эти полки, каждую деталь. Эту ванну, этот свет, этот столик. Всё было сейчас так близко — и так далеко.
Он посмотрел на кровать. На ней валялась пирамидка и машинка. Она забирает его сюда. А меня здесь нет рядом с ними. А могли быть — втроём.
Он провёл рукой по покрывалу. Забрал пирамидку. Тяжело вздохнул. Ощущение — вселенской тоски.
Вышел из спальни. Остановился перед лестницей. Оглянулся.
Как же это всё больно. Обоим больно. И как с этим быть — непонятно.