Из меня сделали идиота.
Омер стоял у окна в своём кабинете, смотрел на улицу. Вошёл Фатих.
— Дядя!
— Ну, здравствуй, Фатих.
Омер развернулся, подошёл к племяннику, пожал ему руку.
— Доброе утро!
Они обнялись.
— Как ты?
— Спасибо, уже лучше. А как остальные? Я созванивался с братом, но он не признаётся, даже если ему плохо.
Омер сел за свой стол. Фатих присел напротив, в кресло.
— У всех всё хорошо, — ответил племянник. — Иначе нас бы не выписали. Папа тоже уже в офисе.
— Хвала Всевышнему, — произнёс Омер. — Да убережёт Он нас от бед.
Фатих опустил голову — было видно, что он нервничает.
— Дядя, в общем, я хочу кое-что тебе рассказать.
— Рассказать?
— Ну... мы с Башак заключили пари. Она утверждала, что Бадэ тебе врёт.
Омер нахмурился. Сглотнул. Уже чувствовал: сейчас прозвучит что-то неприятное.
— В общем, если вкратце, я... я не поверил. Башак сказала: «Всё докажу».
— И?
— Дядя, Бадэ не была беременна. И выкидыша не было. Всё это оказалось ложью.
Омер ошеломлённо замер. Не верил своим ушам.
— Что ты такое говоришь?
— Вот, послушай.
Фатих достал телефон, включил запись.
Из динамика раздалось:
— Мне нужна та же услуга, что и Бадэ. Всё просто.
Омер внимательно слушал, с недоумением глядя на телефон.
Фатих рассказал всё дяде: как Башак раскрыла правду, как Бадэ сговорилась с врачом, они подделали документы о беременности, инсценировали выкидыш.
Всё это время Омер верил в то, чего не было.
Фатих ушёл.
Омер остался один.
Сидел за столом, смотрел в одну точку.
— Не была беременна, — едва слышно произнёс он.
Звучало как бред.
Она столько плакала, говорила о потере, обвиняла Кывылджим... его... и всех вокруг. Всё это оказалось спектаклем. Омер закрыл лицо руками.
Как можно смотреть в глаза и врать день за днём, неделю за неделей? Он не понимал. Он считал: есть вещи, которые не подделывают. Беременность. Смерть. Боль. Оказывается, и это можно выдумать.
Он встал, подошёл к окну.
Сразу мысли перешли на Кывылджим. Она никогда не врала. Ни разу. Ни для каких целей.
Как я мог оказаться рядом с Бадэ? Как не увидел в ней человека, для которого обман — инструмент?
— Как я мог быть таким слепым? — сказал он себе. Тихо. Констатируя.
Как она посмела сообщить эту ложь на празднике обрезания моего сына? Ни совести, ни стыда. Что тогда было с Кывылджим? Что она пережила? А я растерялся от той новости. Не могу поверить, что можно быть такой наглой. За кого она меня держит?
— Бесчестные люди! — произнёс он громко. — Как вы живёте?
Он отошёл от окна и снова сел в кресло.
Мысли о Кывылджим не отпускали. Даже когда она сдала меня в полицию — не врала. Думала, что спасает. Думала о справедливости. Ошибалась. Но не врала.
А Бадэ, получается, всё это время использовала его.
И он не замечал?
Или не хотел замечать?
Что со мной было? Почему разрешал ей так вести себя с собой? Правда требовала действий, а ложь позволяла плыть по течению.
— Как ты могла, Бадэ? Как смотрела в глаза и говорила о ребёнке, которого нет?
Омер не находил себе места. Такое враньё — за гранью. А для Бадэ это норма?
— За что мне это, Аллах?
Он опёрся локтями на стол и прикрыл рот ладонями.
Но вопрос был не к Всевышнему.
Вопрос — к себе.
Зачем связался с Бадэ? Неужели из-за той боли, которую испытывал, пока не мог простить Кывылджим?
Кого наказывал? Её? Себя? Нас обоих?
Он встал, достал телефон.
Хотел набрать Кывылджим.
— Не сейчас, — остановил он себя.
Что я ей скажу? Сначала разберись с собой. Со своей безумной женой.
Злость закипала.
— Нет, — сказал он вслух. — Так не оставлю.
Я обманут. Использован. Из меня сделали идиота. Мы расписались. Стали жить под одной крышей. Всё это время — одна ложь.
Он убрал телефон во внутренний карман пиджака. Выдохнул и решительно направился к выходу.
— Мы сейчас поговорим, Бадэ. Всё выясним, — зло бросил он, выходя из кабинета.