Что нам делать, Омер?
Кывылджим сидела в гостиной на диване вместе с мамой и возбуждённо рассказывала ей, что произошло сегодня в студии после эфира.
— А потом вижу — Омер в студию зашёл.
— Зачем это? — удивлённо переспросила Сонмез, не успев сделать глоток чая.
Кывылджим покачала головой.
— Видите ли, ему надо было поговорить. Я как раз была занята с Тунджай-беем. Но Омер всё как-то неправильно воспринял.
Сонмез поразилась.
— Пусть думает что хочет, нам-то что? — она подалаётся вперёд. — Вообще, что он забыл у тебя на работе? А Тунджай-бей что теперь подумает?
Кывылджим выдохнула. Не раздражённо — скорее устало.
— Ой, мама, да какое мне дело до того, о чём думает тот или другой? — разочарованно произнесла Кывылджим. — Меня задело поведение Омера.
Сонмез пристально посмотрела на дочь — так смотрят, когда хотят сказать что-то важное, но знают, что оно может не понравиться.
— Слушай, а ты знаешь, чего не хватает Омеру? — она выдержала паузу. — Последовательности и ответственности. Что-то решил — так придерживайся. Что за метания?
— Да, точно, — с горечью заметила Кывылджим. — Наша семейная лодка дала течь после той аварии. Тогда Омер предпочёл переложить ответственность на меня. Надавил на совесть, вынудил меня решать... И вот что из этого вышло.
Сонмез прищурилась и утвердительно сказала:
— Твоя история с Омером закончена. Теперь он в твоей жизни только как отец Кемаля.
Кывылджим посмотрела на маму с лёгким недоумением. На губах появилась едва заметная, неуловимая ухмылка.
Сонмез, конечно, сразу это заметила.
— И что это ты так удивлённо смотришь?
Кывылджим снова качнула головой.
— Ты меня поражаешь, мама. Не устаёшь меня удивлять.
— Моё мнение не изменилось. Пусть у вас всё будет хорошо, но у каждого — отдельно, — нравоучительно продолжила Сонмез, делая утвердительные жесты рукой. — Мне бы очень хотелось, чтобы у тебя была новая жизнь.
Кывылджим одобрительно кивала маминым словам.
В комнату вошла Севиляй.
— Кывылджим-ханым, Кемаль никак не засыпал, так что я припозднилась.
— Ничего, Севиляй. Мы всё равно чай пили, не проголодались ещё.
— Но надо обязательно поесть. Я приготовила лёгкие блюда, как вы любите, — добродушно сказала Севиляй.
Сонмез расплылась в благодарной улыбке.
— Спасибо тебе, дорогая! Ах, Севиляй... — она шутливо продолжила: — Если бы я ещё пожила у Чимен, наверное, умерла бы с голоду. Пусть Всевышний поможет бедному Эмиру.
Кывылджим сразу возмутилась.
— Ты извини, конечно, но моя дочь ему не кухарка. Пусть тогда наймёт кого-нибудь или сам готовит. Чимен должна думать об учёбе, а не об ужине для мужа. — Она сокрушённо вздохнула. — Честное слово!
Севиляй улыбнулась. Спокойно. Примирительно.
— Уверена, она сможет и то, и другое. Чья она дочка!
— Да, идём, — сдержанно произнесла Сонмез и стала подниматься.
После ужина мама ушла в свою комнату. Севиляй — домой. Кемаль спал.
Кывылджим осталась одна в гостиной. Сидела на диване, поджав ноги, уставилась в одну точку. Чай остыл. Мысли шли не по порядку — налетали рваные, тяжёлые, ранящие, одна поверх другой.
Он пришёл в студию. При всех. Зачем? Извиниться? За выходки своей безумной жены? Неужели не понимает — мне нет дела до неё?
— Ах да! — она вскинулась.
И сообщить, что разводится. Усмехнулась.
Ты для меня разводишься? Ты бы лучше для меня не женился.
Закрыла глаза. И сразу — его лицо. Растерянное. Виноватое. Но ещё она заметила в этих глазах ревность. Как он смотрел на Тунджая. Как сжал губы.
С какой стати? Разве ты имеешь право меня ревновать после всего, что сделал? Как ты можешь снова ко мне приближаться?
Пока я ждала, верила, надеялась, что обида тебя отпустит, — ты связал свою жизнь с другой. И там ещё мог быть ребёнок. Она покачала головой, в очередной раз ужасаясь этой мысли.
Что ты хотел сейчас показать? Что я для тебя важна? Почему вдруг? Столько месяцев ты меня игнорировал. Получается, ты вспомнил обо мне только после того, как сам попал в капкан?
Как разобраться во всём?!
Наша жизнь — какая-то паутина из жутких событий. Почему ты каждый раз, Омер, сдаёшься? Не борешься за нас. Отказываешься.
А потом вдруг — что-то происходит — и ты опять идёшь ко мне. Ты же сдался. Отказался от нас.
Она встала, прошлась по комнате. Подошла к окну, закрыла лицо руками.
А я? Я разве не такая? Когда я сдала тебя в полицию — я ведь решила за нас двоих. Не спросила. Не объяснила. Просто взяла и сделала.
Думала — спасаю.
А получилось — предала.
Она убрала руки от лица. Шумно выдохнула. Вернулась на диван.
«Я любил только одну», — вспомнила она слова Тунджая.
А ты, Омер? Я не понимаю тебя...
Иногда мне кажется, что ты любишь меня. Только меня. А потом я вспоминаю всё, что происходило, и думаю: разве это любовь? Ведь любовь — не слова. Это поступки. Можно не прощать, но быть рядом. В боли. В паузах. Принимать человека, которого любишь, таким, какой он есть. Понимать.
А ты не умеешь, Омер. Она опять вздохнула.
А я сама — разве умею? Разве я принимала его ошибки?
Нет.
Сразу бросала их ему в лицо и уходила. Потому что боль была нестерпимой.
Почему человек так хорошо чувствует свою боль, свои раны — и не справляется с чужой?
А от Омера я хочу, чтобы он справился.
— Офффф! — на всю комнату выдохнула она.
Но я не могу перестать о нём думать. Что это такое?
И тут же всплыли слова мамы:
«Твоя история с Омером закончена. Теперь он только отец Кемаля».
Наверное, мама сказала правильные вещи. Но могу ли я этот факт принять? Ведь я всё время думаю о нём. Что это значит? Что наша история не закончилась?
Меня ведь действительно волнует только он.
Никакой Тунджай. Никакая новая жизнь. Всё это меня не интересует. Всё мимо.
Ещё этот страх от теста ДНК. Мне нужна его поддержка. Только он понимает этот мой страх. Ведь это не только мой сын — но и его.
Она откинула голову на спинку дивана, закрыла глаза.
Я ведь знаю, что он будет рядом со мной. Или я обольщаюсь?
Либо — никак. Он столько времени не мог меня простить. А я смогу? Простить его? Принять его ошибки?
Я не знаю. Ничего не знаю.
Нужно время.
Она усмехнулась.
Его я обвиняла и осуждала — что ему нужно время. А сейчас мне самой нужно время.
Открыла глаза, посмотрела в потолок.
— Что нам делать, Омер? — обречённо спросила она вслух.