💔
Он провёл рукой по спинке дивана, вспоминая, как тогда она швырнула на него пальто.
Вошла стремительно — красивая, возбуждённая. В зелёном платье.
И что я испытал в тот момент после долгих месяцев разлуки? Почему захотелось схватить её, остановить, не позволить войти? Да нет — не войти. Не позволить ей управлять ситуацией. Она врывалась, как всегда, ни с чем не считаясь, — решительно, бесцеремонно. Меня это возмутило, задело. Терпимость была на нуле. Сколько я ей тогда наговорил...
Он подошёл к окну, именно на то место, где начался диалог. Всё встало перед глазами, как будто это происходило сейчас.
...
— Зачем ты явилась сюда? Что-то с Кемалем?
— А ты разве о нём переживаешь? — горько усмехнулась Кывылджим.
— Что-то с Кемалем? Не тяни, Кывылджим. — Он резко перебил её, демонстрируя явное нежелание разговаривать.
— Кемалю плохо. У него жар. А ты отправляешь к нему ассистентку? Это что, нормально для мужчины, который уговорил меня родить?
— Да кто бы говорил. — С явным раздражением произнёс он. — Разве не ты отправила меня в тюрьму? И разлучила меня с сыном?
— Я должна была ради правды.
— Опять твоя правда, — он говорил уже разъярённо, не в силах сдерживаться, резко выбросил руки вперёд, растопырив пальцы, словно стремясь остановить её поток слов, переходя на крик. — Как она мне надоела! Где же она?
— Омер, я сделала всё, чтобы доказать твою невиновность.
— Я тебя не просил!
— Да? Вспомни хотя бы, перед тобой стоит женщина, потерявшая ребёнка. — Кывылджим тоже не могла сдерживаться; градус беседы становился невыносимым. Всё, что наболело, вырывалось жёсткими, обоюдными претензиями. — Скажи, неужели ты ненавидишь меня до такой степени, что даже не поддержал меня?
— Я поддержал. Несмотря ни на что. На похоронах Доа я был с тобой, да и на мевлюте тоже. Я понимаю, что это значит — потерять ребёнка. Никому такого не пожелаешь. — Омер в этот момент смягчился, заговорил тише. Она не отрывала от него взгляда. — Смерть Доа для меня была ударом, и я переживаю её до сих пор. Но ведь ты такой человек, — и он снова взвился, — который никого близко не подпускает, даже если всё хорошо. Другой бы на моём месте...
— Вообще бы не пришёл, верно?
Обоюдные претензии сыпались как из рога изобилия.
— Я не про это, — без надежды сказал он и посмотрел в окно.
— Тогда про что ты, Омер? — не узнавая его поведение, обречённо спросила она.
...
Он закинул руки за голову, силой сжав затылок. Воспоминания, которые нахлынули, вызвали тупую ноющую боль.
В горле пересохло. Он быстро подошёл к кухонному столу, налил стакан воды и выпил залпом.
Почему я так озлобился? Даже слушать её не хотел. Ничего не хотел — ни видеть, ни понимать. Хотя сердце ведь сразу при виде её дрогнуло.
И что изменилось с той встречи? Почему сейчас я хочу быть рядом с ней, а тогда не хотел, не принимал, слушать ничего не желал?
Он тяжело выдохнул и закрыл глаза — и сразу снова встала сцена: она смотрит на меня глазами, полными тоски и боли, а я ничего не вижу, кроме своих ран и обид. Совершенно не мог сдерживать себя. Меня несло.
...
— Кывылджим, я не видел более эгоистичного человека, чем ты! Для тебя главное — твоя правда! Ты, ты и только ты, и больше тебя ничего не волнует. — Он кричал, размахивал руками, а она стояла, недоумевая от его нетерпимости, резкости и грубости. Её глаза начали наливаться слезами, но он не останавливался. — Омер, кто он для тебя?! Это тот, кто никогда тебе не возражает, да? Так зачем ты пришла? Ты хочешь вывести меня из равновесия? Зачем ты здесь?
— Чтобы спросить, почему ты не приехал... — растерянно сказала она.
— Не спрашивай! У тебя нет права! Омера больше нет. Безотказного Омера больше нет! Нет! Ты его убила! Его больше нет! — Он продолжал орать так, что в какой-то момент Кывылджим вздрогнула, испугавшись. Это заставило его остановиться, и он отвернулся к окну. Она не узнавала этого человека.
Наступила пауза. И она её прервала.
— Я ведь ждала, Омер, столько месяцев ждала, что ты приедешь. А ты даже на мои сообщения не ответил. — В её голосе было столько горечи, что он развернулся к ней и начал уже тихо, но с той же холодностью и претензией.
— Я зарекся встречаться с тобой. Но ты приехала сама и вынудила меня.
— Я приехала ради нашего сына. Я не обязана говорить с твоей ассистенткой. — Обессиленно выдохнула она.
— Ты прости, но теперь будет только так. Хочешь или нет. — Дерзко ответил он, отсекая все её попытки вернуться к нормальному диалогу.
— Не хочу. — С отчаянием сказала она.
— Ничем помочь не могу, Кывылджим. — Не сбавляя оборотов, грубо ответил он.
— Ладно, Омер, раз так, я уезжаю. Давно пора вычеркнуть из жизни того, кого не было рядом, когда тебе больнее всего. — Чувствуя, что уже не в состоянии сдерживать слёзы, она направилась с безысходностью к двери. Омер посмотрел ей вслед и холодно добавил:
— Моя главная боль — это ты. Моё худшее время.
Кывылджим хотела взять пальто, но эта фраза обдала её как холодным душем. Она не могла поверить, что слышит это. Замерла, потом повернулась к нему и медленно подошла.
— Откуда такая ненависть? Я сделала всё, что только могла, чтобы тебя освободить! — С укором произнесла она.
— Но сначала ты меня сдала. Так что всё остальное было уже неважно. — Опять жёстко и зло бросил он, лицо его исказилось, и он отвернулся.
Она не выдержала и схватила его за руку, резко развернула и слегка тряхнула.
— Да неужели ты ненавидишь меня до такой степени?! Я приезжала ежедневно, но ты ни разу не согласился выйти ко мне!
— Да. Я не хотел тебя видеть. — Он смотрел, как слёзы текли по её лицу, она не могла больше сдерживаться. — Боялся, что сердце опять оттает. — Он тоже уже с трудом дышал; они стояли так близко, он не отрывал от неё взгляда. — Боялся опять ощутить, что ты рядом. — Их лица сблизились. — Боялся снова почувствовать твой запах.
Он смотрел на её глаза, на губы... пока не прикоснулся к ней... а потом вдохнул. Её запах. Тот самый... тот, который помнил, сколько бы времени ни прошло.
Их носы почти коснулись. Её дыхание — на его губах. Он чувствовал, как бьётся её сердце.
И он понял: ещё секунда — и он её поцелует. Всё остальное перестало существовать...
...
Он физически почувствовал, как и тогда, всё отступило и осталась только она... так близко...
От этих воспоминаний стало так тяжело, он вдавил большие пальцы в закрытые глаза, будто пытаясь выдавить из себя тупую боль.
— Как я мог так разговаривать с ней?!
Он снова налил воды, поставил, даже не пригубив. По руке пошла дрожь. Он сжал её в кулак, заставив замереть.
Мне надо сейчас попробовать быть честным хотя бы перед самим собой. Объяснить себе, почему я так ожесточился и ничего вокруг не замечал. Потерял способность ощущать. Почему у меня была потребность делать ей больно? Я и без её слов понимал, что она ждёт меня, надеется, что я прощу, смягчусь... а я всегда присылал за сыном Бадэ.
Я ей мстил? Но ведь я не такой. Нет во мне этого желания. А что же это тогда было? Я прекрасно знал, что она терпеливо ожидает, но сознательно отсекал все её попытки созвониться, написать, встретиться, поговорить. Я её полностью вычеркнул из жизни.
Я должен себе признаться, почему я так себя вёл. Обычно я прощаю людей, понимаю, вхожу в их положение. Даже тех, кто меня сильно обидел, обманул, унизил. Я отпускаю это и прощаю их. Я выше этих обид. И даже могу потом снова помогать им, общаться. Но почему по отношению к Кывылджим я не мог так поступить? Что во мне сломалось?
Он подошёл к окну, вглядываясь в залив, но видел только её лицо. То, как она тогда беспомощно смотрела. То, как он не выдержал, отвернулся.
Она предала меня. И этот удар был настолько сильным, что я долгие месяцы вообще ничего не чувствовал. Жил как в вакууме. Старался отвлечься, спрятаться за надуманными делами. Зачем-то ввязался во всю эту историю с мафией? Это благодарность Халюку? Желание начать жить какой-то другой... совсем другой, несвойственной мне жизнью... И даже при всём уважении к нему, его слова о прощении не убедили меня. Я был непреклонен.
И всё это — чтобы выгнать Кывылджим из сердца, вырвать её.
Он упёрся лбом в холодное стекло. Пытаясь успокоить свои мысли.
И что по итогу? В какой точке я нахожусь? Что я испытываю к ней? Меня тянет к ней, а если сказать честнее — я до сих пор... люблю её! Как бы ни старался забыть, вычеркнуть — ничего не выходит. Она и Кемаль — всё.
Он медленно подошёл к дивану и опустился, сцепил пальцы, не зная, куда деть напряжение.
А как мне теперь разобраться со всей этой ситуацией, с этой Бадэ, с которой я уже задыхаюсь, находясь в одном пространстве? Как я мог на ней жениться?!
— Аллах, Аллах! Будто я сознательно свою жизнь затаптывал в землю. — тяжело вздохнул и поднял взгляд вверх, хотелось завыть.
А что сейчас? Я простил Кывылджим? И что это за чувство, которое сейчас разрывает меня? Это любовь? Это правда — она? Но почему любовь может быть такой жестокой... тяжёлой, невыносимой... ранящей? С того дня, как она сдала меня, мне кажется, я не улыбался ни одного дня. Разве что только когда видел Кемаля. Это лучик света во всей этой кромешной тьме, которая меня окружала.
Что будет со мной, с Кывылджим, с нами? Сможет ли она пережить мой брак?
Он резко встал, прошёлся по коридору, там услышал какое-то шевеление, скривил лицо и вернулся. Остановился посередине комнаты, будто забыв, зачем встал.
Я разведусь. Я обязательно разведусь. Я поговорю об этом с Бадэ, как только она чуть-чуть оправится после выкидыша. Я не смогу с ней ни секунды больше находиться. И мне надо обязательно извиниться перед Кывылджим за эти выходки Бадэ.
Снова сел, схватился руками за голову, понимая, что она сейчас разорвётся.
Я должен сделать что-то решительное. Нельзя уже просто позволять судьбе нести меня вниз. Я и так уже на самом дне.
Он посмотрел на часы. Скоро придёт брат.
Но разговор этот с собой я уже начал...