Кто ты?
Он вошел в квартиру бесшумно, не стал включать свет. Прошел в гостиную и подошел к большому окну, за которым спал город и блестела вода. В темном стекле, как в зеркале, отразился его силуэт.
— Кто ты, Омер? — спросил он едва слышно.
И вдруг сквозь темноту проступило ее лицо. Кывылджим. Ее глаза — огромные, мокрые, с дрожащими ресницами. Он видел их сейчас так, как видел сегодня ночью, когда наклонился к ней. Когда решился поцеловать. Когда забыл про всё.
Что мне делать? — мысль ударила больно. Как быть с ней? С нами?
Он прижал ладони к глазам, будто пытаясь выдавить ее изображение. Но ее глаза продолжали смотреть на него.
И мысли понеслись.
Бадэ в спальне. В животе у нее мой ребенок. А я стою здесь, в ночи, и вижу перед собой только ее.
«Из-за твоей гордости» — эхом отозвались в голове ее слова.
— Гордость? — прошептал он стеклу. — Если бы это была гордость, я бы просто ушел и не оглядывался. А я не ушел. Я застрял. В том дне, в том моменте, когда ты... ты...
Он не договорил, задрал голову, обращаясь к всевышнему.
— Помоги мне!
Предательство. Вот как это называется. Не гордость. Предательство. Когда самый близкий человек делает так, что земля уходит из-под ног. Когда твоя вера рассыпается.
Он опять взглянул в свое отражение.
— Разве преданный не имеет права на обиду? — спросил он у темноты. — Или я просто спрятался за этой обидой? Спрятался, чтобы не чувствовать? Чтобы не решать? Чтобы не прощать?
Мысли путались. Он снова схватился за голову.
Ты говоришь — гордость. А я... я не знаю. Может, это страх? Может, я просто... боялся... снова быть с тобой? Что снова сделают мне больно?
Он прислонился лбом к холодному стеклу.
— Но сегодня... сегодня я прикоснулся к тебе. И теперь я не знаю, что мне делать с этой проклятой обидой, которая душила меня столько месяцев. Куда ее деть?
Он отошел от окна, подошел к столу, уперся в него руками, опустив голову.
Тюрьма. Она приходила не раз. Сначала одна. Потом с Кемалем. Она обвиняет меня, что я не вышел.
— Думаешь, я не хотел? — вслух произнес он. — Думаешь, гордость не пустила? А я не мог, Кывылджим. Не мог. Когда ты предала меня, что-то сломалось внутри. Не гордость, не обида даже. Что-то другое. Я перестал чувствовать. Себя. Тебя. Всё.
Он замолчал, вспоминая те дни в камере.
Ноги не шли. Это как смотреть на себя со дна. Ты видишь свет, слышишь голоса, но не можешь всплыть. Не хватает воздуха. Не хватает сил. Никто не сможет меня понять. И как мне это объяснять?
— Я не гордый был. Я пустой был. Выжженный дотла. Это сложно понять. Я не смог себя заставить. Себя — мужчину, отца, который должен быть сильным, — не смог.
Он ударил кулаком по столу.
— Я даже сейчас не знаю, смогу ли. Но я стою и думаю о тебе. И не понимаю, как мне жить дальше.
Он снова быстро подошел к окну, запустил руки в волосы, отведя локти назад.
— А теперь ты... ты, Кывылджим, не хочешь слушать меня. Говоришь — больно.
Он усмехнулся горько.
— Я должен лучше всех тебя понимать. И как я вот это всё должен ей объяснить, если я сам себе не могу толком ничего объяснить? Тебе больно слушать, а мне больно говорить. Теперь твоя очередь, Кывылджим, строить стену. Теперь твои «не надо», «не говори», «мне тяжело»... Я понимаю, что тебе тяжело. Я вижу. Я чувствую.
Голос его упал до шепота.
— Мы же знаем оба, что я люблю тебя, а ты любишь меня. Но оказались так далеко друг от друга. И чья в этом вина? Или у каждого своя правда?
Он отошел от окна и опустился на диван. Лег на спину, закинул руку за голову и закрыл глаза.
И опять ее лицо. Так близко, что можно было разглядеть каждую деталь.
Он опять вспомнил, как наклонился, как медлил секунду. Потом прижался к ее губам.
Ее губы. Аллах, ее губы. Мягче, чем он помнил. Или он просто забыл, каково это — целовать женщину, которую любишь.
Он почувствовал, как ее руки вцеплялись и гладили по его волосам. Она тонула в нем, притягивая ближе, еще ближе. Не отпускала.
Я целовал ее и чувствовал, как по моей щеке течет ее слеза. Или моя? Я уже не разбирал.
Мои руки. Одна держала ее лицо, другая скользнула вниз. И я почувствовал, как скучал по этому телу.
Насколько оно родное, ласковое, отзывчивое.
Я стал целовать ее шею. Как она закинула голову. Как она слегка всхлипывает, но не отпускает, не просит остановиться. Как она подается вперед, навстречу. Как доверчиво прижимается, забыв про все стены, которые выросли между нами.
— Кывылджим... — прошептал он в темноту. — Что ты делаешь со мной?
Он открыл глаза.
Пауза.
— Сколько я был счастлив за свою жизнь? — обратился он как будто к невидимому собеседнику.
Память услужливо подсунула Лиман. Ту, с которой его просто поставили перед фактом. Семейный совет, чужие решения, чужая воля. Он был юношей, который не знал, как сказать «нет».
— Я не был счастлив с ней, — сказал он тихо. — Ни дня. Ни часа.
А потом я встретил Кывылджим.
Его губы дрогнули в слабой улыбке. Он вспомнил, как первый раз привел ее в свою квартиру. Как сказал ей, что влюбился. Ее смущение, ее улыбка. Ее глаза.
«С первого взгляда, Кывылджим»...
— Я подумал: всё. Счастье наконец настигло меня. Все эти пустые годы — просто дорога к ней.
Голос его смолк. И в голове побежали кадры: как они были вместе, как просыпались в одной постели. Как он обнимал ее — теплую, свою. Как мир был цветным. Как гладил ее живот, когда она была беременна. Как ждали ребенка.
— Я ведь был счастлив тогда, — выдохнул он.
— И что теперь? Я снова в той же точке. Снова с нелюбимой. Снова женат не на той. Которая спит в соседней комнате. А я здесь, на диване, схожу с ума по другой. По той, которую сам оттолкнул.
Он замолчал, потом поднял глаза к потолку.
— Аллах, за что мне всё это? Помоги мне выбраться из всего этого. Как снова стать счастливым? Как не пропасть от безысходности?
Голос его сорвался.
— Я не жалуюсь, Аллах. Я просто... просто очень устал быть несчастным.
За окном уже занимался рассвет. Он закрыл глаза.
И его разум начал отключаться.