KivMer. История в деталях.

Кывылджим открыла дверь. На пороге стоял Омер.

Она не была готова ни с кем встречаться. Учитывая ее состояние и слезы, которые текли непрерывно, она просто развернулась и пошла обратно к дивану.

Омер не ожидал увидеть ее в таком состоянии. На мгновение растерялся, но прошел внутрь и сел на соседний диван, слегка подавшись вперед.

— Что с тобой, Кывылджим? — спросил он тихо.

— Всё со мной, Омер. Всё! — она всхлипнула, вытирая щеку ладонью. — Всё случается только со мной.

— Ты из-за свадьбы Чимен плачешь? Почему мне не сказала?

Кывылджим горько усмехнулась сквозь слезы.

— Кто мы теперь друг другу, Омер, чтобы я тебе что-то говорила? Чимен вышла замуж. Мама обиделась и ушла из дома. А теперь... теперь ставят под сомнение наше родительство. Надо делать тест ДНК. Я боюсь, Омер. Очень боюсь. Хоть и знаю, что это не может быть правдой, но мне страшно.

— Я уверен, Кывылджим, это наш ребенок.

— Я просто боюсь, — повторила она, пряча глаза.

— Почему про меня не сказала?

Кывылджим подняла на него заплаканные глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.

— Про тебя? А кто мы друг другу, Омер? Кто? Только боль. Только раны, которые до сих пор кровоточат.

— Я понял, — кивнул он. — Ты не хочешь говорить. Твоя гордость не позволяет тебе обо мне говорить.

Она посмотрела на него в упор. Слезы блестели на ресницах.

— Моя гордость?! Ты сейчас о чем говоришь, Омер? Какая гордость? От меня ничего не осталось! Я рассыпалась на мелкие части. И никого рядом нет. И это всё... через что мы проходим... из-за твоей гордости... — она осеклась, не договорив, но он понял. — У меня нет больше сил справляться со всем одной.

— Почему одной, Кывылджим? — он подался вперед. — Несмотря ни на что, я есть.

— Ты есть? — она горько рассмеялась сквозь рыдания. — Как есть? Где есть?! Есть только твоя обида и твоя гордость. Это единственное, что мне досталось от тебя после нашего развода! Ни в смерти Доа ты не поддержал меня. Понимая, что страшнее горя для матери быть не может. Ни разу не захотел поговорить, понять мое состояние, когда я так поступила с тобой. Это, безусловно, твое право — быть таким, какой ты есть. Но сейчас говорить мне, что ты рядом... Это жестоко, Омер. У тебя другая семья. Другая жена. Будет другой ребенок.

Она закрыла лицо руками. Плечи вздрагивали. Слезы текли сквозь пальцы.

— Кывылджим, — тихо позвал он. — Жизнь очень сложная. Но я сейчас пришел к тебе.

— Ты пришел не ко мне, — глухо донеслось из-за ладоней. — Ты пришел пообщаться с сыном.

— Неправда, Кывылджим. И ты это прекрасно знаешь. Я пришел именно к тебе. — Он помолчал. — С тобой очень трудно разговаривать.

— Поэтому ты и не разговариваешь со мной.

— Может быть, и поэтому. Мы вчера встретились в кафе. Я пытался что-то тебе сказать, а ты всегда обрываешь. Ты никогда не слушаешь. Ты говоришь то, что запланировала. И уходишь. В твоих разговорах нет собеседника. Когда ты вчера поздравила меня с браком, я сказал, что хочу объяснить. А ты сразу так резко: «Не надо мне ничего объяснять. Ты не должен мне ничего объяснять». Все люди разные эмоционально. Кто-то может после твоих фраз продолжить рассказывать то, что хотел. А у меня... у меня пропадает дар речи. Вот эта твоя стена — «не надо», «не трудись», «не объясняй», «это твое дело», «меня не волнует твоя личная жизнь»...

Она медленно убрала руки от лица.

— А ты считаешь, меня должна волновать твоя личная жизнь?

— Кывылджим, будь же честна, — он смотрел ей прямо в глаза. — Она же тебя волнует. И почему ты не можешь выделить мне пять-десять минут? Потерпеть, чтобы я объяснил, что произошло в моей жизни? Почему я женился? И что этот брак значит для меня?

— А ты не понимаешь? — ее голос дрогнул, сорвался. — Что мне больно? Что это моя защитная реакция? Что я не могу это слушать? Я плачу, если не каждый день, то через день. И я боюсь не выдержать этих разговоров. А главное — что изменится от того, что я буду знать, что ты скажешь? Что ты не любишь Бадэ? И что мне с этим делать? Меня волнует... вернее, волновал... — она сбилась, шмыгнула носом. — Хотя сейчас меня уже ничего не волнует. Наш брак. Наши отношения. Наша любовь.

Ты мне всегда предъявляешь претензии: что я с тобой не разговариваю, что я всегда категорична, что я сложная. А я совсем тебя не понимаю, Омер. То, что ты говоришь, и то, что ты думаешь, и то, что ты делаешь — в моей голове не складывается. Ты же утверждал, что мы всё сможем решить разговорами. И ты же оттолкнул меня. Не захотел разговаривать. Сколько я ни пыталась. Ты же взрослый, умный человек. Но почему ты не следуешь своим же убеждениям?

— Кывылджим, — он провел рукой по лицу, выдохнул. — Мы не можем предугадать всё и все свои реакции. Да, мне казалось, что всё можно решить разговорами. Но когда ты меня предала... что-то сломалось во мне. Может, кто-то другой и смог бы с тобой поговорить. А я не смог. Ты считаешь, я специально тебя игнорировал? Нет. Я просто не мог тебя ни видеть, ни слышать. И преодолеть себя не мог. И заставить себя не мог. Думаешь, мне не было тяжело? Мне и сейчас тяжело.

— Но почему ты не дал мне хоть что-то объяснить, когда я приходила в тюрьму?

— Не мог, понимаешь, Кывылджим? — он почти выкрикнул, но сдержался, понизив голос. — Есть вещи, которые мы не в состоянии контролировать и которыми не можем управлять. Вот я не мог управлять собой. Можно обесценивать любые поступки и чувства. Но я в тот момент не чувствовал ни себя, ни тебя. Да и до сих пор себя не понимаю и не чувствую. Но сейчас... — он запнулся, глядя на нее. — Сейчас я смотрю на тебя, и ты плачешь, и мне плохо. Я не хочу, чтобы ты плакала. Я хочу быть рядом с тобой.

— Я не знаю, как я справлюсь с этим тестом ДНК нашего сына, — прошептала она, и слезы снова потекли по щекам. — Сейчас я ни о чем не могу думать, кроме этого. Это убивает меня. Даже минимальная вероятность... Я не могу представить, что будет с моей жизнью, с его жизнью. Как я с этим справлюсь?

— Мы справимся, Кывылджим, — твердо сказал он. — Мы с тобой.

Она резко повернулась к нему.

— Мы?! Никакого «мы» нет.

— Как нет, Кывылджим? — он встал, пересел к ней на диван и осторожно обнял за плечи. — Ты мать нашего Кемаля. Я отец. Это уже никогда не изменить. И если я не смогу тебя поддержать как женщину... я тебя поддержу как мать.

Она снова закрыла лицо руками, плечи беззвучно затряслись.

— Мне правда не безразлично, что с тобой происходит. Даже не как с матерью моего ребенка...

— А как с кем, Омер? — она подняла на него мокрые глаза. — Как? Кто я для тебя? Бывшая жена? Бывшая любимая женщина? Бывшая мать твоего ребенка? Ах да, мать твоего ребенка — не бывшая. Но это пока... пока не появился у тебя новый ребенок.

— Такого не будет, Кывылджим.

Она горько усмехнулась и покачала головой.

— Чего я только не пережила. Наверное, и это смогу пережить. То, что ты теперь с другой. И никогда уже не будешь моим.

— Кывылджим, не говори так.

Она молча покачала головой, не в силах ответить.

Омер протянул руку, взял ее лицо в ладони. Большими пальцами осторожно провел по щекам, стирая мокрые дорожки.

— Кывылджим... я всегда буду рядом с тобой. Даже когда кажется, что я далеко — я все равно рядом. Эту связь между нами невозможно разорвать. Как бы мы ни обманывали себя и друг друга. Она вечна.

Она смотрела на него и уже почти не слышала слов. Только чувствовала: его руки на своем лице, его дыхание, его глаза так близко. Забытое тепло. Голова начала кружиться.

— Всё... хватит, Омер, — прошептала она еле слышно. — Не говори ничего. Я не вынесу этого.

Омер наклонился и прижался к ее губам.

Она не отстранилась.

Мир перестал существовать. Не было Бадэ, не было теста ДНК, не было смерти Доа, не было этих бесконечных месяцев боли. Был только Омер. Его губы. Его руки.

Кывылджим всхлипнула — но не от горя. От нежности, которая хлынула через край, смывая все стены, которые выросли между ними.

Ее руки сами потянулись к нему, притягивая ближе. Еще ближе. Словно можно было раствориться друг в друге, стать одним целым, забыв хоть на мгновение, что это давно не так.

Он целовал ее горячо, но осторожно, нежно, будто боялся сломать момент.

Поцелуй пах слезами. И забытой любовью.