Холод бессмертия || Том Каулитц

Ночь накрыла дом плотной пеленой тишины. Все давно уснули — Билл храпел так, что Кайла периодически толкала его в бок, Холли мирно сопела, завернувшись в одеяло, как в кокон, а Георг и Густав расположились на диване в гостиной.

Только я не могла уснуть. Завтра мне исполнялось двадцать один — возраст, который в мире моих друзей‑вампиров считался рубежом полной взрослой жизни, моментом, когда магические способности окончательно раскрываются.

Но я ведь была обычным человеком, и этот день для меня означал лишь переход к настоящей взрослой жизни без каких‑либо сверхъестественных перемен. Вместо радости меня охватывала странная тоска.

Я лежала, прижавшись к плечу Тома, слушая его ровное дыхание. Он спал крепко, слегка приоткрыв рот, и выглядел таким беззащитным, что я невольно улыбнулась. Но улыбка быстро погасла. Глаза закрылись, и сознание унесло её в прошлое...

В воздухе витал аромат ванильного торта, украшенного пятью свечами, но вместо радости я ощущала лишь нарастающую тревогу — она струилась по венам, как холодный яд, парализуя душу. Родители вели себя странно: мать нервно теребила край скатерти, ее пальцы дрожали, будто листья на осеннем ветру, а отец избегал моего взгляда, словно боялся увидеть в моих глазах то, что не хотел признавать.

В тот момент они перестали быть моими родителями — они стали чужими, далёкими, почти нереальными.

В тот день гости не пришли. Только мы втроём за праздничным столом, и тишина, тяжёлая, как свинцовое одеяло, давила на плечи. Отец прокашлялся и произнёс то, что навсегда изменило мою жизнь:

— Диана, мы тебя продаём вампиру. Его зовут Кайл. Дальше ты с ним сама познакомишься.

Слова прозвучали так буднично, будто речь шла о передаче старой вещи. Я застыла, не в силах поверить в услышанное. В груди что‑то оборвалось, а в ушах зазвенело, будто мир вокруг начал рассыпаться на мелкие осколки.

— Что?.. — прошептала я, чувствуя, как к
горлу подступает ком, горький и удушающий. Мать всхлипнула и опустила глаза, её плечи дрожали, как у раненого зверя. Отец лишь пожал плечами:
— Это лучшее, что мы можем для тебя сделать.

Воспоминание оборвалось на этих словах, но следом накатывала новая волна боли — пять лет, заполненных болью, унижением и страхом, похожих на бесконечный лабиринт без выхода.

Каждую ночь, едва закрывая глаза, я слышала собственный внутренний голос: «Они правда продали меня?» «Почему?» И самый мучительный вопрос: «Зачем?»
Меня покупали одни вампиры, а потом продавали другим.

Я была «пищей» для таких, как Танака, Морозини, Торрес. Они не видели во мне человека — лишь источник питания, сосуд с кровью, который можно использовать и выбросить.

Танака держал меня в подвале своего особняка, где стены покрывал иней, а воздух был пропитан запахом сырости и отчаяния. Однажды я попыталась бежать — он поймал меня уже у ворот. Вместо наказания он лишь холодно улыбнулся и сказал: «Ты теперь часть системы. Бежать некуда».

Морозини любил устраивать «званые ужины», на которых я становилась главным блюдом для его гостей. Они смотрели на меня голодными глазами, и их улыбки были холоднее арктических ветров.

Однажды одна из вампирш, изящная блондинка с острыми клыками, наклонилась ко мне и прошипела: «Какая свежая кровь... Жаль, что ты не проживёшь долго». Я тогда впервые поняла, что для них я — не более чем закуска.

Торрес... Торрес был хуже всех. Его дом напоминал музей: мраморные полы, картины в золочёных рамах, антикварная мебель, которая, казалось, хранила в себе вековые тайны жестокости.

Но за этой красотой скрывалась жестокость, острая, как клинок. Меня били за малейшую провинность, отказывали в еде, связывали на целые сутки, оставляя в темноте, где единственным собеседником был мой собственный страх.

Дети Торреса, избалованные и жестокие, развлекались, как могли: разукрашивали мои волосы в кислотные цвета, рисовали на коже маркерами уродливые узоры, смеясь, как демоны, играющие с жертвой. Однажды Мигель, старший сын, запер меня в чулане с мышами.

Я кричала, билась в дверь, но никто не пришёл. Через несколько часов он открыл дверь и рассмеялся: «Ты так забавно боишься! Давай повторим завтра?»

Я заплакала во сне, слёзы текли по щекам, а дыхание сбилось. Внезапно я почувствовала, как чьи‑то тёплые руки осторожно обхватили меня, прижали к груди.

Том мгновенно проснулся — его тело отреагировало раньше, чем сознание до конца осознало происходящее. Он приподнялся на локте, вгляделся в моё лицо в полумраке комнаты.

Его движения были плавными, осторожными: он протянул руку и мягко провёл ладонью по моим волосам, затем аккуратно обнял, подтягивая к себе. Он сел, осторожно приподнял меня и усадил к себе на колени, придерживая за спину — бережно, но уверенно, словно оберегая от невидимой угрозы.

— Тише... Ну, милая, шш... Всё хорошо, — тихо произнёс он, покачивая меня едва заметно, как маленького ребёнка. — Я здесь. Ты в безопасности.

Он гладил меня по волосам — сначала медленно, круговыми движениями у основания шеи, затем чуть выше, вдоль линии волос.

Пальцы скользили по пряди, разглаживая её, успокаивая. Другой рукой он мягко прижимал меня к груди, позволяя уткнуться лицом в его плечо.

Когда я открыла глаза, Том слегка отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его серые глаза смотрели с такой нежностью, что внутри у меня что‑то дрогнуло.

Он осторожно вытер слёзы большим пальцем — движение вышло бережным, почти благоговейным. Затем наклонился и поцеловал меня в макушку, потом в висок, в мокрые от слёз щёки — лёгкие, невесомые прикосновения губ, наполненные заботой.

Том улыбнулся — той самой дерзкой, игривой улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

— Ну что, малявка, — его голос стал чуть
ниже, бархатнее, — думаешь, я позволю каким‑то кошмарам испортить твой день рождения?

Он слегка качнул меня на коленях, чуть крепче прижал к себе, а затем наклонился ближе.

Его губы коснулись моих — сначала легко, едва ощутимо, будто проверяя, готова ли я принять этот жест. Потом поцелуй стал глубже, настойчивее, но всё так же наполнен заботой и теплом.

Том чуть повернул голову, чтобы сделать контакт ещё более интимным, и на мгновение задержал дыхание, прежде чем слегка отстраниться.

— С днём рождения, Диана, — прошептал он, слегка отстранившись. — Двадцать один год. Теперь ты официально взрослая. И теперь ты моя. Полностью. Навсегда.

Утром я проснулась от аромата кофе и выпечки. Том уже встал — я заметила, что он оставил на подушке записку: «Вставай, соня. У нас сегодня особенный день. Ждут торт, подарки и кое‑кто, кто очень хочет тебя поцеловать ещё раз. — Т.»

Спустившись вниз, я увидела, что все уже собрались на кухне.

Билл, как всегда, был в центре внимания: он размахивал лопаткой, подбрасывал её в воздух и ловко ловил, напевал какую‑то весёлую мелодию и периодически издавал победные возгласы, когда ему удавалось перевернуть блин без потерь.

Георг и Густав стояли у стола, раскладывали тарелки и приборы — их движения были чёткими, выверенными, будто они выполняли какой‑то ритуал. Холли, с её неизменной мягкой улыбкой, расставляла вазы с цветами, аккуратно поправляя лепестки.

Кайла стояла у раковины, мыла посуду и время от времени бросала на Билла взгляд, полный смеси раздражения и нежности.

Заметив меня, Билл тут же схватил нож и направился к торту.

— Кто хочет кусок торта с сюрпризом? — с энтузиазмом объявил он. — Я туда случайно... эээ... добавил немного соли.

Кайла закатила глаза и хлопнула себя ладонью по лбу, но тут же рассмеялась. Георг фыркнул и покачал головой, а Густав тихо пробормотал что‑то про «вечного ребёнка». Холли прикрыла рот рукой, сдерживая смех.

Том, стоявший позади меня, тихо хмыкнул и обнял меня за талию, притянув к себе. Он наклонился к моему уху и шепнул:
— Теперь загадывай желание. И пусть оно будет таким же прекрасным, как ты.

Я закрыла глаза. Хочу, чтобы этот день никогда не заканчивался. Хочу, чтобы рядом всегда были эти люди. Хочу верить, что прошлое больше не вернётся.

Задула свечи. Все зааплодировали. Билл уже было открыл рот, чтобы выдать очередную шутку, но Кайла предупреждающе подняла бровь, и он лишь рассмеялся, махнув рукой.

Том притянул меня к себе и поцеловал — на этот раз медленно, нежно, так, что у меня перехватило дыхание. Его руки мягко обхватили моё лицо, большие пальцы слегка погладили скулы.

Он чуть наклонил голову, углубляя поцелуй, а затем медленно отстранился, глядя мне прямо в глаза.
— Теперь ты точно моя, — прошептал он. — И я никому тебя больше не отдам.

Я прижалась к нему, чувствуя, как в груди расцветает что‑то новое — не страх, не боль, а надежда. Настоящая, живая, тёплая.

Билл хлопнул в ладоши и объявил:
— А теперь — подарки! И торт! Без соли, обещаю!
Кайла рассмеялась и подтолкнула его к столу:
— Давай уже, вручай свои сокровища.

Том ещё раз быстро поцеловал меня в лоб, подмигнул и слегка подтолкнул меня к столу, оставаясь рядом — на расстоянии вытянутой руки, готовый в любой момент поддержать, обнять... И тут я услышала резкий, пронзительный звук будильника.

Он ворвался в сознание, разорвав тёплую атмосферу праздника, как ножом. Я вздрогнула, моргнула — и вдруг всё вокруг потемнело.

В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Когда зрение вернулось, я обнаружила, что стою посреди своей старой квартиры — той самой, где провела детство.

Стены казались знакомыми до боли: обои с мелким цветочным узором, полка с детскими книгами, фотография на стене — я, пятнадцатилетняя, улыбаюсь в камеру.

«Это что... всё?.. Сон? — пронеслось у меня в голове. — Но всё было так реально...»

Я спустилась на кухню — пусто. Ни торта, ни шариков, ни друзей. Только старый стол, на нём — остывший чай и бутерброд с сыром, как будто я только что позавтракала. Сердце забилось чаще.

Забежала в родительскую спальню — никого. Кровать аккуратно заправлена, на тумбочке — очки отца и книга матери. Всё на своих местах, будто ничего и не случилось.

В глазах снова потемнело. Мир закружился, звуки смешались в один гул. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

А потом — вспышка света. И я снова здесь. В доме Тома и Билла. На своём дне рождения.

— Диана? — голос Тома прозвучал где‑то рядом, тревожный, напряжённый. — Диана, что с тобой?

Я схватилась за голову. Виски пульсировали, воспоминания накатывали волной — яркие, чёткие, почти осязаемые. Вот я в подвале у

Танаки, вот Морозини смотрит на меня голодными глазами, вот Мигель смеётся, запирая меня в чулане...

Том мигом подскочил ко мне, подхватил под локоть, не давая упасть. Его пальцы крепко сжали моё предплечье — тёплое, надёжное прикосновение.

— Дыши, — тихо сказал он, заглядывая мне в глаза. — Смотри на меня. Глубоко вдохни.

Кайла бросилась к аптечке, достала бутылку воды и стакан. Руки у неё слегка дрожали, но голос звучал твёрдо:

— Выпей, Диана. Медленно, по глотку.

Билл замер посреди комнаты, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Впервые за всё время я не увидела на его лице привычной ухмылки.

— Может, врача вызвать? — неуверенно предложил он.
— Пока рано, — отрезал Георг. Он подошёл ближе, положил ладонь мне на лоб. — Пульс учащённый, но температура нормальная. Похоже на стресс.

Густав молча отодвинул стул и помог мне сесть. Холли опустилась рядом на колени, взяла мою руку в свои:

— Ты не одна, — прошептала она. — Мы здесь. Всё хорошо.

Том присел рядом, обнял за плечи, притянул к себе. Его дыхание коснулось моего виска.

— Это из‑за крови, — тихо произнёс он. — За пять лет ты потеряла слишком много. Организм истощён. Память, сознание — всё это теперь нестабильно.

Я подняла глаза на него. В груди что‑то сжалось.
— Значит... то, что я видела... квартира, родители... это не просто сон?
— Это осколки, — мягко ответил Том. —
Фрагменты прошлого, которые прорываются наружу. Но сейчас ты здесь. Со мной. С нами.

Он провёл ладонью по моей спине, успокаивая. Остальные молча стояли вокруг — кто‑то с тревогой, кто‑то с сочувствием, но все — рядом.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Постепенно дыхание выровнялось, пульс замедлился.

— Я... в порядке, — прошептала я. — Правда. Просто... это было так реально.
— Мы понимаем, — Кайла села напротив, взяла меня за руку. — И мы поможем. Вместе.

Билл, наконец, обрёл дар речи:
— Ну, раз всё в порядке, может, вернёмся к торту? Я, кстати, проверил — в этот раз без соли. Честно‑честно!
Все невольно рассмеялись. Напряжение спало.

Том слегка сжал моё плечо:
— Готова продолжить праздник? Или хочешь отдохнуть?
— Продолжить, — я улыбнулась, на этот раз искренне. — Хочу запомнить этот день. Настоящий день рождения. С настоящими друзьями.

Он кивнул, улыбнулся в ответ и снова обнял меня — крепко, уверенно, так, что все страхи и сомнения отступили.

— Тогда вперёд, — сказал он. — У нас ещё куча подарков, торт и целая жизнь впереди.

Я оглядела собравшихся: Билл уже нарезал торт, Кайла раскладывала тарелки, Георг и Густав переставляли стулья, а Холли тихонько напевала какую‑то мелодию.

И впервые за долгое время я почувствовала: это и есть мой дом. Моё настоящее начало. Моя надежда превратилась в реальность.