ПРОКЛЯТИЯ ДЕМОНА

                       Анфиса

Я открываю дверь спальни, уже переодетая в чёрные джинсы и тёмный свитер — волосы собраны в низкий хвост, никакой косметики. В кармане — телефон с сообщением Волкова. Я должна выглядеть неприметно, почти незаметно. Чтобы в кафе никто не обратил внимания.

Джаспер и Валь ждут в гостиной.

— Всё чисто, — докладывает Валь, глядя в свой телефон. — Кафе «Астория» работает до полуночи. В восемь там будет немного посетителей. Мы сядем у входа, ты — в глубине зала. Джаспер будет на улице, припаркуется так, чтобы видеть витрину.

Джаспер кивает, но его лицо напряжено. Он не смотрит на меня. Валь тоже какой-то чужой — оба избегают моего взгляда.

— Вы что-то не договариваете, — говорю я, прищурившись.

— Всё нормально, — слишком быстро отвечает Джаспер. — Просто переживаем.

Я смотрю на часы на стене. Семнадцать тридцать. Два с половиной часа.

— Я хочу выехать пораньше. Посмотреть место.

Валь кивает:
— Хорошо. Я спущусь, подготовлю машину.

Он выходит, оставляя нас с Джаспером вдвоём. Джаспер всё ещё не смотрит на меня. Стоит у окна, засунув руки в карманы, и смотрит на вечерний Лондон.

— Джаспер.

— Мм?

— Посмотри на меня.

Он медленно поворачивается. И я вижу это — в его глазах. Вину. Он рассказал. Он не выдержал и рассказал Данте.

— Ты ему позвонил, — говорю я не вопросом, утверждением.

Джаспер сжимает челюсть, отводит взгляд, потом снова возвращает его ко мне.

— Я не мог иначе, Анфиса. Если бы с тобой что-то случилось... Я бы себе не простил. Никогда.

— Это не тебе решать!

— А кому? — он делает шаг ко мне, и в его голосе впервые прорезается что-то острое, почти злое. — Тебе? Ты готова идти к Волкову, к человеку, который десять лет гнил в тюрьме и всё это время ненавидел твоего отца. Ты думаешь, он будет с тобой говорить? Он будет угрожать. Шантажировать. Может, даже ударить. А мы будем сидеть за соседним столиком и делать вид, что ничего не происходит? Нет, Анфиса. Нет.

— Ты обещал!

— Я обещал подумать, — он качает головой. — Я подумал. И позвонил Данте. Потому что он — твой муж. Потому что он — единственный, кто может тебя реально защитить. А я... я просто наёмник, который может промахнуться.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то резкое, обидное, но в этот момент входная дверь распахивается с такой силой, что ручка врезается в стену.

Данте.

Он влетает в пентхаус, как ураган. Пиджак сброшен ещё в машине — на нём только чёрная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и закатанными рукавами. На лице — холодная, ледяная ярость. Такую я видела только раз: когда он вырезал моих похитителей.

— Вон, — говорит он, не глядя на Джаспера.

Джаспер не спорит. Он выходит мгновенно, даже не взглянув на меня. Дверь за ним закрывается.

Мы остаёмся вдвоём.

Данте медленно поворачивается ко мне. Его чёрные глаза горят. Но голос, когда он начинает говорить, пугающе спокоен.

— Ты собиралась идти к Волкову.

Не вопрос. Утверждение.

— Я хотела...

— Что ты хотела? — он перебивает, делая шаг ко мне. — Поговорить? Договориться? Ты думаешь, с такими, как он, договариваются? Он психопат, Анфиса. Он убивал людей за меньшее, чем долг в несколько миллионов. Что ты могла ему предложить? Себя? Своё тело? Свою жизнь?

— Я хотела защитить свою семью! — выкрикиваю я, и голос срывается. — Папу. Маму. Кэтрин. Чарли. Он угрожал им, Данте. Он написал, что если я не приду, разговор будет с моим отцом. Что мне надо было делать?

— Позвонить мне! — он кричит впервые, и я вздрагиваю. — Позвонить и сказать: «Данте, у меня проблема». А не искать решения за моей спиной, как сопливая девчонка, которая смотрела слишком много боевиков!

Он подходит так близко, что я чувствую запах его парфюма — горький, древесный, с примесью табака. Берёт меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Я твой муж, — говорит он тише, но от этого не легче. — Не партнёр по бизнесу. Не случайный знакомый. Я тот, кто будет рвать глотки ради твоей безопасности. Но если ты будешь действовать за моей спиной, я ничего не смогу сделать. Потому что не буду знать, откуда прилетит удар.

У меня начинают дрожать губы. Не от страха — от обиды. От бессилия. От того, что он прав.

— Я не хотела быть обузой, — шепчу я. — Я думала, если сама решу эту проблему...

— Ты не решишь, — он отпускает мой подбородок, но не отходит. — Эту проблему буду решать я. Такова моя роль. Твоя роль — быть живой. Поняла?

Я киваю, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он смотрит на меня долгим взглядом, потом переводит глаза на мою одежду — чёрные джинсы, тёмный свитер, хвост.

— Переодевайся, — говорит он. — В домашнее. И жди меня.

— Ты уходишь?

— К Волкову. В кафе «Астория». В восемь вечера, как он и просил. Только вместо тебя приду я.

— Данте, нет, он же...

— Он же, — перебивает Данте, — хотел поговорить с тобой. Поговорит со мной. Уверен, ему будет очень интересно.

В его голосе такая сталь, что у меня мурашки бегут по спине.

— Не надо, — прошу я, хватая его за рукав рубашки. — Пожалуйста. Не надо крови.

Данте смотрит на мои пальцы, сжимающие его рукав, потом поднимает глаза на меня.

— Кровь будет, — говорит он ровно. — Вопрос только в том, чья.

Он разворачивается и идёт к выходу. Я смотрю ему в спину — широкие плечи, напряжённая шея, руки, сжатые в кулаки.

— Данте, — окликаю я.

Он останавливается, не оборачиваясь.

— Вернись живым, — прошу я тихо.

Он молчит секунду, потом кивает — коротко, резко — и выходит.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна в огромной гостиной, и только сейчас замечаю, что всё это время стояла босиком на холодном полу.

Я сползаю по стене вниз, обхватываю колени руками и сижу так, глядя в одну точку.

Тишину разрывает только стук моего сердца.

Я молюсь всем богам, которых не знаю, чтобы Данте вернулся живым.

И чтобы Волков понял, с кем связался, раньше, чем будет поздно.

Через два часа я всё ещё сижу на полу. В пентхаусе темно — я не включала свет. Только фонари Лондона пробиваются сквозь панорамные окна, рисуя на стенах длинные тени.

Мой телефон разрядился. Или я выключила его — уже не помню. Не хочу ничего слышать. Не хочу видеть сообщений, звонков, новостей.

Вдруг входная дверь открывается.

Я вскакиваю, сердце ухает вниз, а потом резко поднимается к горлу.

Данте.

Он входит медленно, закрывает за собой дверь, прислоняется к ней спиной. В полумраке я вижу, что на его рубашке — пятна. Тёмные. Блестящие.

— Данте, — голос срывается на шёпот.

Он поднимает голову, смотрит на меня.

— Живой, — говорит он хрипло. — Как и обещал.

Я бросаюсь к нему, не помня себя. Обхватываю за шею, прижимаюсь всем телом, чувствуя, как его руки медленно, осторожно обнимают меня в ответ.

— Ты в порядке? — бормочу я в его плечо. — Ты ранен? Это твоя кровь?

— Не моя, — отвечает он тихо. — Не волнуйся.

Я отстраняюсь, заглядываю в лицо. У него на скуле — свежая царапина, губа разбита. Но глаза — спокойные. Уставшие, но спокойные.

— Что с Волковым? — спрашиваю я, хотя боюсь ответа.

Данте смотрит на меня долго, потом говорит:

— Он больше не придёт. Никогда.

Я закрываю глаза.

В груди смешиваются облегчение и тошнота. Мужчина, который угрожал моей семье, мёртв. Мой муж убил его. А я стою здесь, в его объятиях, и не чувствую ничего, кроме странного, выворачивающего наизнанку спокойствия.

— Ты меня боишься? — спрашивает Данте, и в его голосе — усталость, смешанная с чем-то ещё. С надеждой? С болью?

Я открываю глаза, смотрю на него — на его разбитую губу, на царапину на скуле, на пятна крови на рубашке.

— Нет, — отвечаю я, и это правда. — Я не боюсь тебя, Данте.

Его руки сжимаются на моей талии чуть сильнее.

— Тогда чего ты боишься?

Я молчу. Потому что ответ слишком простой и слишком страшный.

Я боюсь, что привыкну к этому.

К его холодным рукам, к его жёсткому голосу, к тому, как он убивает ради меня.

Я боюсь, что однажды перестану замечать кровь на его рубашке.

Я боюсь, что уже перестала.

— Ничего, — шепчу я, утыкаясь лицом в его грудь. — Я ничего не боюсь.

Он не верит. Я чувствую это по тому, как его пальцы гладят мои волосы — осторожно, почти нежно.

Но он ничего не говорит.

Мы стоим так долго.

А за окном — Лондон, чужой и пугающий, но теперь в нём есть кто-то, кто готов умереть за меня.
И это пугает больше всего.

Неделя в золотой клетке.

Я сижу у панорамного окна в гостиной, поджав под себя ноги, и смотрю на Лондон. Город живёт своей жизнью: люди спешат по делам, машины сигналят внизу, где-то играет уличный музыкант. А я здесь — за бронированным стеклом, в пентхаусе, который стал моей тюрьмой.

Новый телефон лежит на журнальном столике. Тёмный, гладкий, без единой царапины. В нём всего четыре контакта: «Мама», «Папа», «Данте», «Джаспер». Ни Кэтрин. Ни Чарли. Ни Виви. Ни Адель.

Я попросила добавить сестру. Данте сказал: «Потом». Я попросила вернуть старые контакты. Данте сказал: «Небезопасно». Я попросила просто выйти из пентхауса без сопровождения. Он посмотрел на меня так, будто я попросила ключи от своего гроба.

— Ты не выходишь без охраны, — сказал он тогда. — Это не обсуждается.

И ушёл. Снова на встречу. Снова с русскими. Снова в свою холодную, кровавую реальность, куда мне вход запрещён.

Джаспер теперь почти не говорит. Если раньше он мог пошутить, рассказать какую-нибудь историю из своего прошлого, то теперь он молчит. Стоит у двери, смотрит в окно, проверяет охрану. Иногда я ловлю его взгляд — виноватый, тяжёлый. Он до сих пор переживает, что рассказал Данте про Волкова. И правильно переживает.

— Предатель, — бросаю я в его сторону, не поворачивая головы.

— Анфиса...

— Ты слышал.

Джаспер вздыхает. Скрещивает руки на груди, прислоняется к стене.

— Я спас тебе жизнь.

— Ты лишил меня выбора, — я поворачиваюсь к нему, и в моих глазах, наверное, слишком много злости для той, кого спасли. — Я могла всё решить сама.

— Ты могла умереть, — он говорит это спокойно, без жестокости. Просто факт. — Волков пришёл не говорить. Он пришёл убивать. Ты стала бы второй, Анфиса.

Я сжимаю челюсть.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы взяли его людей, — Джаспер понижает голос, хотя в пентхаусе никого нет. — У них был приказ. Сначала разговор. Потом — выстрел. Тебе в голову. Волков не собирался тянуть деньги. Он хотел сделать больно твоему отцу. А больнее всего — потерять дочь.

Меня пробирает дрожь. Я отворачиваюсь к окну.

— Тогда зачем я ему была нужна живой?

— Чтобы ты пришла сама. Добровольно. Он хотел, чтобы твой отец знал — его дочь пришла умирать по собственному желанию. Чтобы Дамиан сходил с ума от чувства вины.

Я закрываю глаза. Горло сжимается.

— И Данте... Данте это знал?

— Данте это предотвратил, — жёстко отвечает Джаспер. — Поэтому он сменил твой телефон. Поэтому он не выпускает тебя одну. Поэтому он спит по четыре часа в сутки и каждую ночь проверяет замки.

— Он не спит со мной в одной кровати, — тихо говорю я.

Джаспер молчит. Потом я слышу его шаги — он подходит ближе.

— Он боится, — говорит Джаспер ещё тише. — Данте ничего не боится. Кроме одного. Что однажды откроет дверь спальни, а ты не будешь дышать.

Я открываю глаза. Смотрю на отражение Джаспера в стекле — его лицо усталое, но серьёзное.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что кто-то должен, — он пожимает плечами. — Данте не умеет говорить о чувствах. Он умеет стрелять, убивать, защищать. Но не говорить. А ты... ты заслуживаешь знать, почему он такой.

Я молчу. Джаспер отходит, возвращается на своё место у двери.

— Я всё равно на тебя злюсь, — говорю я через минуту.

— Знаю, — он почти улыбается. — Но ты же меня простишь?

— Не знаю, — вру я. Потому что знаю. Потому что он прав. Потому что без него меня бы уже не было.

Джаспер кивает и замолкает.

День тянется медленно. Я пытаюсь читать — книг в пентхаусе много, Данте явно позаботился. Но строчки сливаются, я перечитываю одно и то же по пять раз и всё равно не запоминаю.

Я пытаюсь писать — открываю заметки в телефоне, но пальцы замирают над экраном. О чём писать? О девушке, которую заперли в клетке? О мужчине, который убивает ради неё, но не может сказать трёх простых слов? О теле, которое хочет его прикосновений, хотя разум кричит: «Он опасен, держись подальше»?

Ни о чём.

Я закрываю заметки.

Валь заезжает днём — привозит продукты, проверяет сигнализацию, перекидывается парой фраз с Джаспером. Он тоже изменился. Раньше он мог пошутить, сказать что-то тёплое. Теперь он такой же каменный, как Данте.

— Держите, мисс Анфиса, — он протягивает мне небольшой пакет. — Босс просил передать.

Я заглядываю внутрь. Там — книга. Старая, в кожаном переплёте, с потёртыми краями. «Мастер и Маргарита» на русском.

— Он знает, что я не говорю по-русски? — спрашиваю я у Валя.

— Это английское издание, — отвечает Валь. — Просто переплёт старый. Босс нашёл её в букинистическом. Сказал, вы любите классику.

Я провожу пальцами по обложке. Тёплая, шершавая кожа. Данте нашёл для меня книгу. В букинистическом. Пока решал вопросы с русскими.

— Спасибо, — тихо говорю я, но Валь уже ушёл.

Вечером возвращается Данте.

Он выглядит уставшим — под глазами тени, рубашка мятая, галстука нет. Он не смотрит на меня, когда заходит. Проходит на кухню, наливает себе виски, выпивает одним глотком.

Я сижу на диване с книгой в руках, хотя не прочитала ни страницы.

— Как день? — спрашиваю я.

— Нормально, — коротко отвечает он.

— Валь передал книгу. Спасибо.

Данте замирает на секунду, потом кивает:

— Не за что.

Он ставит стакан, проходит в спальню, закрывает дверь.

Я слышу, как льётся вода в душе. Представляю, как вода стекает по его плечам, по шрамам на спине, по татуировке на руке. Моё тело реагирует раньше, чем разум. Жар разливается где-то внизу живота, и я ненавижу себя за это.

Он убийца. Он холодный. Он видит во мне сделку.

Но почему же сердце пропускает удар каждый раз, когда он входит в комнату?

Я откладываю книгу, встаю, иду к спальне. Стучу.

— Можно?

— Да, — глухо доносится из-за двери.

Я захожу. Данте стоит у кровати в одних брюках, вытирает волосы полотенцем. Торс обнажён, и я вижу новые шрамы — свежие, розовые, поверх старых.

— Что это? — спрашиваю я, подходя ближе.

— Работа, — он отворачивается.

— Данте.

Я подхожу вплотную, касаюсь пальцами его спины — того места, где ещё не зажившая рана. Он вздрагивает. От резкого движения, от неожиданности, от моего прикосновения?

— Кто тебя так? — спрашиваю я тихо.

— Неважно.

Он поворачивается. Мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание на своём лице. Его глаза — чёрные, глубокие — смотрят на меня с чем-то, что я не могу прочитать.

— Ты переживаешь за меня? — спрашивает он с лёгкой насмешкой, но в ней нет злости.

— Нет, — вру я. — Я просто любопытная.

Он усмехается — коротко, одними уголками губ.

— Врёшь.

— Докажи.

Данте протягивает руку, кладёт ладонь мне на шею — туда, где бьётся пульс. Я чувствую, как он учащается под его пальцами.

— Вот твоя правда, — говорит он тихо.

Я смотрю на него, затаив дыхание. Он может поцеловать меня. Сейчас. Здесь. Я хочу этого. И ненавижу себя за это желание.

Но он убирает руку, отступает на шаг.

— Иди спать, Анфиса. Завтра тяжёлый день.

— Какой день?

— У тебя встреча с моей матерью.

Я замираю.

— С твоей матерью?

— Она хочет познакомиться, — Данте надевает чистую футболку, пряча шрамы. — Я не смогу быть рядом. Будут дела. Но Валь и Джаспер поедут с тобой.

— А если я не хочу?

Он смотрит на меня долгим взглядом:

— Она моя мать. Ты моя жена. Это неизбежно.

Забираюсь под одеяло на своей половине кровати и смотрю в потолок.
Данте ложится через несколько минут. На своей стороне. Спиной ко мне.
— Спокойной ночи, — тихо говорит он.

— Угу, — бурчу я в подушку.

Но долго не могу уснуть.

Я думаю о завтрашнем дне, о его матери, о новом шраме на его теле. О том, что моя жизнь превратилась в чужой роман, где я — главная героиня, но не управляю сюжетом.

И о том, что, кажется, начинаю влюбляться в своего палача.

А это самое страшное, что может случиться с девушкой в золотой клетке.