ПРОКЛЯТИЯ ДЕМОНА

Анфиса

Я не спала почти всю ночь.

Ворочалась, смотрела в потолок, слушала дыхание Данте за своей спиной — ровное, спокойное. Он уснул быстро, как человек, привыкший засыпать в любых условиях. Или как человек, который слишком вымотан, чтобы думать о чём-то, кроме сна.

Я завидовала ему. Мои мысли метались, как птицы в клетке.

Мать Данте. Женщина, которая родила и воспитала этого холодного, опасного мужчину. Что она за человек? Одобряет ли она этот брак? Хочет ли познакомиться со мной или просто исполняет формальность?

А вдруг она ненавидит меня? Вдруг считает, что я недостаточно хороша для её сына? Вдруг она знает что-то о его первой жене — то, что Данте скрывает?

Я закрыла глаза и попыталась дышать глубже.

Не думать. Не бояться. Не накручивать.

К утру я всё же провалилась в тревожный сон, полный обрывков чужих голосов и тёмных коридоров. Разбудил меня Джаспер — осторожным стуком в дверь и тихим:

— Анфиса, пора. Через час выезжаем.

Я села на кровати. Данте уже не было — его сторона пустовала, одеяло аккуратно заправлено. Словно он вообще здесь не спал.

— Где Данте? — спросила я, когда вышла в гостиную, кутаясь в халат.

— Уехал на рассвете, — ответил Джаспер, разливая кофе по чашкам. — Сказал, чтобы ты не волновалась. Всё пройдёт хорошо.

— Он так сказал? «Не волнуйся»?

Джаспер усмехнулся:

— Не совсем. Он сказал: «Скажи ей, чтобы не делала глупостей». Но я перевёл.

Я фыркнула, взяла чашку и сделала глоток. Горький. Терпкий. Как и сам Данте.

Я оделась тщательнее, чем обычно. Чёрные брюки, белая блуза, пиджак — строго, элегантно, никакой вызывающей одежды. Волосы распустила, макияж сделала лёгкий, почти незаметный. Я хотела произвести впечатление — но не как девушка, которая пытается понравиться. А как женщина, которая знает своё место и не собирается его уступать.

Валь ждал внизу, у машины. Он открыл дверь и коротко кивнул:

— Вы хорошо выглядите, мисс Анфиса.

— Спасибо, Валь.

— Мать босса ценит внешний вид, — добавил он, садясь за руль. — И пунктуальность. Мы приедем ровно к десяти.

Джаспер устроился на переднем сиденье и всю дорогу молчал. Я смотрела в окно на проплывающий Лондон — серый, утренний, ещё не проснувшийся до конца. Мы выехали за пределы центра, и я поняла, что мы направляемся не в город, а за город.

— Где она живёт? — спросила я.

— В поместье, — ответил Валь. — Семейное гнездо Лоренцо. В двадцати минутах отсюда.

— А почему Данте не живёт там?

— Потому что он предпочитает независимость, — Джаспер обернулся ко мне. — И потому что его мать... сложный человек.

Я хотела спросить, что значит «сложный», но не успела. Машина свернула на частную дорогу, обсаженную старыми дубами, и через минуту передо мной открылись кованые ворота с монограммой «L».

Поместье было огромным. Старинная архитектура, ухоженный сад, фонтан перед входом. Всё дышало деньгами и властью — но без вычурности, с достоинством, которое не купить.

Валь припарковался у главного входа. Джаспер вышел первым, огляделся, кивнул — чисто.

— Я пойду с вами, — сказал он, когда я вышла из машины. — Валь останется у входа.

— Она не будет возражать?

— Она не будет знать, — усмехнулся Джаспер. — Я войду через чёрный ход.

Я поднялась по мраморным ступеням. Дверь открылась раньше, чем я успела постучать — на пороге стоял пожилой мужчина в строгом костюме, с идеально зачёсанными седыми волосами.

— Миссис Лоренцо, — он поклонился. — Добро пожаловать. Мадам ждёт вас в оранжерее.

Я прошла внутрь. Поместье было роскошным, но холодным — как музей, в котором не живут, а только принимают гостей. Мраморные полы, высокие потолки, картины в золочёных рамах. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии.

Дворецкий провёл меня через главный холл в стеклянную оранжерею, пристроенную к задней части дома. Там было тепло и пахло цветами — розами, жасмином, чем-то ещё, незнакомым и сладким.

За столом, сервированным на двоих, сидела женщина.

Мать Данте.

Я сразу узнала её — Аделя показывала мне фото. Но вживую она производила другое впечатление. Высокая, тонкая, с идеальной осанкой. Чёрные волосы уложены в сложную причёску, на шее — жемчуг, на пальцах — кольца с крупными камнями. Ей было за пятьдесят, но выглядела она на сорок. И глаза — такие же чёрные, как у Данте — смотрели на меня с холодным любопытством.

— Анфиса, — она не встала, только кивнула на стул напротив. — Садись.

Я села, положив руки на колени, чтобы они не дрожали.

— Спасибо, что пригласили.

— Я не приглашала, — она взяла чайную чашку, отпила маленький глоток. — Я позвала. Есть разница.

Я сглотнула.

— Хорошо. Спасибо, что позвали.

Она поставила чашку и посмотрела на меня в упор — долго, внимательно, оценивающе. Я чувствовала себя экспонатом на выставке.

— Ты не похожа на Элару, — сказала она наконец.

Я вздрогнула от неожиданности.

— На его первую жену?

— Единственную, — поправила мать Данте. — Ты — вторая. Но не уверена, что последняя.

Она снова отпила чай. Я молчала, боясь сказать что-то не то.

— Ты слишком мягкая, — продолжила она. — Слишком... человечная. В нашем мире это недостаток, девочка. Ты знаешь?

— Знаю, — ответила я тихо.

— Знаешь, но не понимаешь, — она покачала головой. — Данте женился на тебе по расчёту. Он не любит тебя. Возможно, никогда не полюбит. Ты готова к этому?

Её слова резали, как ножом. Но я не отвела взгляд.

— Я готова к тому, что буду рядом с ним. Что бы он ни чувствовал.

Мать Данте прищурилась.

— Смелая. Или глупая.

— И то, и другое, — ответила я, и в моём голосе прозвучала сталь, которой я сама от себя не ожидала.

Она вдруг улыбнулась — холодно, но не враждебно.

— Может, ты и правда подходишь ему. Больше, чем я думала.

Она жестом подозвала слугу, который тут же наполнил наши чашки.

— Расскажи о себе, Анфиса. Чем ты занималась до брака?

— Я писала книги, — ответила я, расслабляясь чуть-чуть. — Романы. Мистика, ужасы, триллеры.

— Правда? — она подняла бровь. — И много продала?

— Шесть бестселлеров в Канаде.

Мать Данте откинулась на спинку стула, изучая меня заново.

— Данте не говорил, что его жена — известная писательница.

— Возможно, он не считает это важным, — я пожала плечами.

— Он считает важным только то, что приносит пользу, — сухо заметила она. — Но, видимо, в тебе есть что-то ещё, раз он выбрал тебя среди всех.

— Он не выбирал меня, — сказала я честно. — Это был... договор.

— Все браки в нашем мире — договор, — она махнула рукой. — Вопрос в том, во что они превращаются потом.

Она помолчала, глядя куда-то в сторону, сквозь стеклянные стены оранжереи.

— Элара была другой, — сказала она тише, словно про себя. — Тихая. Покорная. Никогда не спорила. Всегда улыбалась. Данте казалось, что она идеальна. Но идеальные жёны... они часто ломаются.

— Что с ней случилось? — спросила я, затаив дыхание.

Мать Данте перевела взгляд на меня. В её глазах мелькнуло что-то — боль? Жалость? Я не поняла.

— Она умерла, — коротко ответила она. — И это всё, что тебе нужно знать.

Я хотела спросить больше, но она резко сменила тему:

— Ты любишь сад? У нас здесь прекрасные розы. Пойдём, покажу.

Она встала, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

Мы гуляли по саду больше часа. Она рассказывала о цветах, о поместье, о традициях семьи. Ни слова о Данте. Ни слова о прошлом. Ни слова о том, что действительно важно.

Когда я уже собиралась уходить, она остановила меня у ворот.

— Анфиса, — сказала она. — Ты не бойся его. Данте кажется монстром, но он просто... сломанный. И ему нужен кто-то, кто не сломается рядом с ним.

— Я не боюсь, — ответила я.

— Тогда, может, у вас и правда что-то получится, — она коснулась моей щеки холодными пальцами. — Береги себя.

Я села в машину. Джаспер уже ждал внутри, и я заметила, что его лицо было напряжённым.

— Всё прошло хорошо? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Кажется, она меня не ненавидит.

— Это прогресс, — усмехнулся Джаспер.

Мы поехали обратно в город. Я смотрела в окно, но перед глазами стояло лицо матери Данте — её холодные глаза, её острые слова, её намёки на то, что она знает больше, чем говорит.

— Джаспер, — позвала я. — Ты знаешь, что случилось с Эларой?

Он замолчал на несколько секунд.

— Знаю.

— Расскажи.

— Не могу, — он покачал головой. — Это не моя тайна.

— Тогда чья?

— Данте, — ответил Джаспер. — И только он может тебе её рассказать. Если захочет.

Я закрыла глаза, прислонилась головой к стеклу.

Данте не расскажет. Он никогда ничего не рассказывает.

Но я узнаю. Обязательно узнаю.

Даже если это разрушит всё, что между нами зарождается.

К вечеру Данте не вернулся. Я сидела в гостиной, листая книгу, которую он подарил, и ждала. Валь и Джаспер были на своих местах — у двери и у окна.

В одиннадцать вечера я отложила книгу.

— Вы знаете, где он?

— На встрече, — коротко ответил Валь.

— С кем?

— С русскими.

Моё сердце пропустило удар.
— Опять? Думала, проблемы решены.

— Одна проблема решена, — Джаспер скрестил руки. — Но у русских много проблем. И они, к сожалению, не исчезают с одной смертью.

Я встала, подошла к окну.

— Я хочу, чтобы он вернулся.

Джаспер и Валь переглянулись, но ничего не сказали.

— Я хочу, чтобы он вернулся живым, — добавила я тихо.

— Он вернётся, — ответил Джаспер с уверенностью, которой я не чувствовала. — Он всегда возвращается.

Я ждала до полуночи.

И только когда часы пробили двенадцать, я услышала звук открывающейся двери.

Данте вошёл уставший, но без крови. Без новых ран. Без царапин.

— Ты не спишь, — удивился он, увидев меня на диване.

— Ждала, — ответила я, вставая.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что ты жив.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом подошёл, протянул руку и убрал прядь волос с моего лица.

— Живой, — сказал он. — Как видишь.

— Как прошла встреча с матерью? — спросил он, убирая руку.

— Странно.

— Она всегда странная, — он усмехнулся. — Но ты понравилась ей.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне написала. «Твоя жена слишком остра на язык. Мне это нравится».

Я удивилась.

— Она мне такого не говорила.

— Она не говорит. Она пишет, — Данте прошёл на кухню, налил воды. — Моя мать не умеет говорить комплименты в лицо. Только за глаза. И только по делу.

Я подошла к нему, остановилась у стола.

— Данте, я хочу спросить...

— Не сейчас, — перебил он. — Я устал. Завтра.

— Но...

— Завтра, Анфиса.

Он прошёл в спальню, и через минуту я услышала звук льющейся воды.

Я осталась стоять на кухне, глядя на закрытую дверь.

— Завтра, — повторила я шёпотом. — Завтра я узнаю правду об Эларе.

Даже если ты не захочешь рассказывать.

Утром на удивление Данте был дома, он сидел за столом, и пил черный кофе.

Я остановилась в дверях кухни, застигнутая врасплох.

Данте сидел за столом — в чёрной футболке, с влажными после душа волосами, и неторопливо пил кофе. На столешнице рядом с ним лежал телефон, планшет и какой-то конверт из плотной серой бумаги. Он выглядел почти... обыденно. Как любой мужчина, который пьёт утренний кофе перед рабочим днём.

Только этот мужчина был моим мужем-мафиози, который вчера до полуночи решал вопросы с русскими, а сегодня проснулся раньше меня и успел принять душ, пока я досматривала тревожные сны.

— Доброе утро, — сказала я, всё ещё стоя на пороге.

Данте поднял глаза. Краткий взгляд — как будто проверял, что я действительно здесь, что я цела, что вчерашний день не оставил на мне следов.

— Садись, — он кивнул на стул напротив. — Кофе ещё горячий.

Я села, налила себе чашку. Мы молчали. Это становилось нашей традицией — молчать по утрам, молчать вечерами, молчать, когда между нами всего один шаг и сотни невысказанных слов.

— Ты сегодня никуда не уезжаешь? — спросила я, делая глоток.

— Нет, — он откинулся на спинку стула. — Вопросы с русскими временно закрыты.

— Временно?

— Ничего не бывает окончательно, Анфиса, — он посмотрел на меня спокойно, без мрачности. — Просто сейчас есть пауза.

Я кивнула, хотя не до конца поняла, что это значит. Пауза в его мире означала затишье перед бурей. Или перед очередной встречей, на которой решаются судьбы.

— Как тебе вчерашний день? — спросил он неожиданно.

— С матерью?

— Да.

Я задумалась.

— Странно, — повторила своё вчерашнее слово. — Она говорила загадками. И сказала, что я слишком мягкая для вашего мира.

— Моя мать считает мягкость синонимом слабости, — Данте покачал головой. — Она ошибается.

— Ты правда думаешь, что я ей понравилась?

— Она не врёт мне, — он взял конверт со стола, но не открыл его, просто повертел в руках. — Если сказала, что ты ей нравишься — значит, так и есть.

Я хотела спросить про Элару. Вчера я твёрдо решила, что спрошу. Но сейчас, глядя на его расслабленное лицо, на тени под глазами, которые говорили о недосыпе, я не могла.

Не сейчас.

— Данте, — начала я осторожно. — Ты никогда не рассказывал о своей первой жене.

Он замер. Его пальцы перестали крутить конверт. Лицо стало непроницаемым — как будто я нажала какую-то внутреннюю кнопку, и он закрылся.

— Нет, — коротко ответил он.

— Почему?

— Потому что не вижу смысла.

Он поставил конверт на стол, отодвинул чашку и посмотрел на меня в упор. Его чёрные глаза были спокойными, но я видела — за этим спокойствием что-то есть. Что-то, что он не хочет показывать.

— Анфиса, ты моя жена, — сказал он ровно. — Но это не значит, что ты имеешь доступ ко всей моей жизни. Есть вещи, которые я не обсуждаю. Ни с кем.

— Даже с женой?

— Даже с ней.

Я почувствовала укол обиды. И злости. И ещё чего-то, похожего на ревность — к женщине, которой уже нет в живых.

— Ты её любил? — спросила я, и голос дрогнул.

Данте сжал челюсть. Секунду я думала, что он не ответит. Потом он медленно выдохнул.

— Я думал, что да. Но, возможно, я просто хотел верить, что способен на это.

— А сейчас? — вопрос вырвался раньше, чем я успела его остановить.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я начала задыхаться в тишине.

— Сейчас я не знаю, — наконец сказал он. — И это пугает меня больше, чем любая встреча с русскими.

Он встал, забрал конверт и вышеш из кухни в кабинет. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась сидеть с остывшим кофе и колотящимся сердцем.

«И это пугает меня больше, чем любая встреча с русскими.»

Что он имел в виду? Что пугается своих чувств ко мне? Или того, что их нет?

Я обхватила чашку холодными пальцами и посмотрела в окно. Лондон снова плакал дождём.

— Глупая, — прошептала я себе. — Глупая, глупая, глупая.

В кабинете раздался голос Данте — низкий, с металлическими нотками. Он говорил по телефону. Я не разбирала слов, но чувствовала — это снова дела. Пауза закончилась, не успев начаться.

Джаспер появился из коридора, зевнул, потянулся.

— Чего такая кислая? — спросил он, заглядывая в кухню. — Он опять молчит?

— Опять, — ответила я.

— Привыкай, — Джаспер взял с тарелки круассан, откусил. — Данте — как сейф. Открывается только с правильным кодом. А код этот, кажется, никто не знает.

— Даже ты?

— Даже я, — он пожал плечами. — Я его телохранитель, а не психотерапевт.

Я усмехнулась.

— Как прошла встреча с его матерью? — спросил он с набитым ртом. — Мне Валь рассказал, что ты понравилась старухе.

— Она не старуха.

— Для нас, простых смертных, любая женщина за пятьдесят — старуха, — он подмигнул.

Я покачала головой, но улыбнулась.

— Она странная. Но Данте говорит, что я ей понравилась.

— Если Данте сказал — значит, так и есть, — Джаспер доел круассан, отряхнул руки. — Он вообще не врёт в таких вещах. Не умеет, наверное.

— Или не считает нужным.

— Тоже вариант, — он посмотрел на дверь кабинета. — Слушай, Анфиса... не дави на него с прошлым. Правда. Он не готов. Может, никогда не будет готов. Но это не значит, что он ничего не чувствует. Просто... он по-другому устроен.

— Я заметила, — сухо ответила я.

— Вот и отлично, — Джаспер хлопнул меня по плечу. — Дай ему время. И себе дай. Вы оба не железные.

Он ушёл в гостиную, оставив меня наедине с остывшим кофе и мыслями.

Дождь за окном усилился. Лондон тонул в сером мареве, и мне казалось, что я тону вместе с ним.

Но внутри, где-то глубоко, теплилось странное чувство. Данте сказал, что не знает, способен ли любить. Но он не сказал, что не способен.
И это давало надежду.
Маленькую, хрупкую, как первый лёд на луже.
Но надежду.

Я несколько часов сидела перед телевизором, Джаспер уехал решать дела с русскими, а Данте так и не выходил из кабинета, и мне это ужасно наскучила.
Вот бы прогуляться с друзьями по городу.. я невольно вспоминала наши прошлые встречи, наши отдыхе, как ездили на моря..

Чёрт, к глазам поступили слёзы, ну я тут же их смахнула.. нельзя, нельзя плакать...
Дверь кабинета резко открылась, и Данте вышел оттуда серьезным лицом.
— Собирай вещи, Ночью вылетаем в Канада.

— Что-то случилось? — я подскочила на ноги. Данте покачал головой.

— Нет, я уже говорил что после Лондона мы уедем в Канада. Там безопаснее.

— Безопаснее, чем здесь? — я не скрывала иронии. — Лондоне мне угрожали, в Лондоне твоя мать сказала, что я слишком мягкая для вашего мира. Что ещё опасного может ждать меня в Канаде?

Данте посмотрел на меня долгим взглядом. Я не отвела глаз — впервые за долгое время.

— В Канаде ты будешь под защитой всей семьи, — сказал он спокойно. — Не только моей. И да, моя мать живёт в Лондоне. В Канаде её нет.

Это прозвучало как облегчение. И как предупреждение одновременно. Да я даже даже Рада. Возможно наконец увижусь с родными.

— Когда вылет?

— Через четыре часа. Валь уже готовит машину.

Я кивнула и пошла в спальню собирать вещи.

Четыре часа.

Четыре часа, чтобы попрощаться с Лондоном — городом, который я почти не видела. Который стал для меня клеткой с красивым видом.

Я сложила в сумку почти всё, что купила здесь. Свитера, джинсы, ту самую красную сорочку, в которой Данте даже не посмотрел в мою сторону. Книгу, которую он подарил. Телефон с четырьмя контактами.

Ни одной фотографии. Ни одной безделушки. Ничего, что напоминало бы о прошлой жизни.

Я села на край кровати и посмотрела в окно. Лондон прощался со мной дождём — мелким, нудным, бесконечным.

— Анфиса, — голос Данте раздался из-за двери. — Выходи. Пора.

Я взяла сумку, накинула пальто и вышла в коридор.

Валь уже ждал у лифта. Джаспер — внизу, у машины. Всё как всегда — чётко, слаженно, без лишних слов.

В машине я смотрела в окно на ночной Лондон. Фонари проплывали мимо, отражаясь в лужах. Город спал, а мы ехали в аэропорт, чтобы начать новую главу.

— Данте, — сказала я тихо, когда мы уже подъезжали к терминалу.

— Ммм?

— В Канаде... это надолго?

Он помолчал несколько секунд.

— Навсегда, — ответил он. — Лондон — рабочий город. Канада — дом.

Дом.

У меня больше не было дома. Тот, старый, остался в Канаде — да, географически мы возвращались туда же, но я возвращалась уже не в свой дом. Я возвращалась в его дом. В чужую территорию. В место, где я ничего не решала.

— Я хочу увидеть семью, — сказала я, не глядя на него.

— Увидишь.

— Когда?

— Когда я скажу, что безопасно.

Я сжала сумку так сильно, что побелели костяшки.

— А если я не хочу ждать?

Данте повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза казались совсем чёрными.

— Анфиса, — его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Ты моя жена. Ты носишь мою фамилию. Ты под моей защитой. И пока я не буду уверен, что тебе ничего не угрожает — ты не выйдешь за пределы моего дома без сопровождения. Это не обсуждается.

Я хотела возразить. Хотела кричать, спорить, требовать. Но усталость — физическая и эмоциональная — взяла верх.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Как скажешь.

Он посмотрел на меня ещё секунду, потом отвернулся к окну.

Мы въехали в аэропорт. Частный терминал, как всегда — ни очередей, ни лишних глаз. Трап, стюардесса с вежливой улыбкой, кожаные кресла в салоне.

Я села у окна, пристегнулась и закрыла глаза.

— Устала? — спросил Данте, садясь напротив.

— Да, — честно ответила я. — От всего.

Он ничего не сказал. Только кивнул стюардессе, и через минуту она принесла мне тёплый плед и подушку.

— Спи, — сказал он. — Полёт долгий.

Я не стала спорить. Укуталась в плед, повернулась на бок и закрыла глаза.

Самолёт взлетел. Я чувствовала, как дрожит корпус, как меняется давление, как ровно дышит Данте напротив.

— Спокойной ночи, Анфиса, — услышала я сквозь наступающий сон.

Я не ответила.

Но в полузабытьи мне показалось, что его рука на секунду легла поверх пледа, укрывая меня лучше.

Или просто показалось.

Самолёт летел сквозь ночь в Канаду.
В его дом.
В его территорию.
В его жизнь, где мне предстояло найти своё место.
Или сломаться.

Я сидела в кожаном кресле самолёта, укутанная в плед, и смотрела в тёмный иллюминатор. Где-то там, за облаками, оставался Лондон — серый, холодный, чужой. Город, где я впервые увидела, как мой муж убивает человека. Город, где его мать смотрела на меня так, будто я насекомое под увеличительным стеклом.

Я ненавидела Лондон.

Я не хотела признаваться в этом даже себе, но правда была проста и горька: я боялась этого города. Боялась просыпаться в пентхаусе, не зная, вернётся ли Данте сегодня. Боялась смотреть в окно и видеть незнакомые улицы. Боялась, что однажды открою дверь, а за ней будет не Валь с утренним кофе, а тот, кого я не смогу назвать по имени.

А теперь мы летели в Канаду.

И внутри меня, где-то глубоко, под слоем усталости и страха, начало разгораться что-то тёплое. Не радость — я боялась радоваться. Скорее... облегчение. Тяжёлое, долгожданное облегчение, от которого защипало в носу и перехватило дыхание.

Я вспомнила свой город. Не тот, где я родилась — Сицилия осталась далеко в детстве. А тот, где я выросла. Где научилась писать свои первые рассказы. Где впервые влюбилась. Где купила свой первый ноутбук на гонорар от первой книги.

Канада.

Там остались мои любимые кофейни, где бармен знал мой заказ. Там была набережная, по которой я любила гулять на закате. Там был книжный магазин на углу, где я могла пропадать часами.

И там была моя семья.

Я вдруг поняла, что с того момента, как я вышла замуж за Данте, я ни разу не видела Кэтрин вживую. Только её сообщения — те, что успевала прочитать до того, как Данте сменил мне телефон. Только её голос по видеосвязи — короткий, торопливый, прежде чем связь прерывалась.

— Анфиса, — голос Данте вырвал меня из мыслей. — Ты улыбаешься.

Я не заметила. Правда. Но когда он сказал, я поймала отражение в тёмном стекле иллюминатора — уголки губ действительно приподняты. Впервые за долгое время.

— Еду домой, — сказала я тихо, словно боялась спугнуть это чувство. — В свой город. В Канаду.

Данте посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — неодобрение? Понимание? Я не умела читать его лицо, как бы ни старалась.

— Это не твой город, — сказал он. — Это мой город.

— Он станет моим, — ответила я с вызовом, которого сама от себя не ожидала. — Я там жила. Я там училась. У меня там друзья. Даже если сейчас я не могу с ними встретиться, я буду знать, что они рядом. За стеной. За углом. Не за океаном.

Данте молчал. Потом чуть наклонил голову.

— Ты злишься на меня.

— Нет, — я покачала головой. — Я просто... соскучилась. По тому, что было до. По себе до.

Он отвернулся к окну. Я смотрела на его профиль — чёткий, напряжённый, с тенью от ресниц на скуле.

— Я не верну тебе прошлое, Анфиса, — сказал он наконец. — Но я постараюсь, чтобы будущее не было для тебя тюрьмой.

— Тогда отвези меня к семье, — тихо попросила я. — Хотя бы на час.

— Скоро.

— Ты всегда так говоришь.

Он повернулся ко мне, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то почти человеческое.

— Потому что я всегда это имею в виду, — сказал он. — Но сначала я должен быть уверен, что ты в безопасности.

Я вздохнула, откинулась на спинку кресла и снова посмотрела в иллюминатор.

За облаками уже начинался рассвет. Где-то там, внизу, скоро появится Канада. Мой город. Мои улицы. Мой дом — нет, не мой уже, но знакомый. Родной.

Я почти чувствовала запах кофе из любимой кофейни. Почти слышала голос Кэтрин: «Ну наконец-то, дура! Я тебя задушу, когда увижу!» Почти видела, как Чарли строит рожицы за спиной мамы.

Слёзы снова подступили к глазам, но теперь это были другие слёзы.

— Когда приземлимся, я хочу кофе, — сказала я. — Не из термоса. Настоящий. С пенкой и корицей. Из моей кофейни.

Данте посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Ты думаешь, я повезу тебя в кофейню при первых же угрозах?

— Ты обещал, что в Канаде будет легче, — я улыбнулась, и эта улыбка была почти счастливой. — Вот я и проверяю.

Он покачал головой, но я заметила, как уголок его губ чуть дрогнул.

— Посмотрим.

«Посмотрим» — это не «нет».

Для Данте Лоренцо это почти согласие.

Я закрыла глаза, чувствуя, как самолёт начинает снижение.

Канада. Мой город. Я еду домой.

Пусть не в свой дом. Пусть к нему. Пусть под охраной и с ограничениями.
Но я еду туда, где меня знают. Где воздух пахнет иначе. Где, возможно, я вспомню, как дышать.

Я почти заснула, когда услышала тихое:
— Валь привезёт тебе кофе. Из твоей кофейни. Но пить будешь в машине.

Я открыла глаза. Данте смотрел в свой телефон, делая вид, что не сказал ничего важного.
— Спасибо, — прошептала я.

Он не ответил.
Но мне показалось, что его плечи чуть расслабились.
Самолёт заходил на посадку. Я ехала домой.

Самолёт коснулся земли мягче, чем я ожидала. Или это просто моё сердце наконец-то перестало биться в режиме «авария»?

За иллюминатором было серое канадское утро — такое же, как я помнила. Облака, низкое небо, вдали огни аэропорта. Всё чужое и родное одновременно. Я смотрела на взлётную полосу и чувствовала, как напряжение, которое копилось во мне неделями, начинает понемногу отпускать.

— Приехали, — сказал Данте, убирая телефон. — Добро пожаловать домой.

Он сказал «домой». Не «в мой город», не «в мою резиденцию». «Домой». Для меня. Или для себя? Я не стала уточнять, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

В аэропорту нас встречали. Не толпа фанатов и не журналисты — чёрный внедорожник у частного выхода, двое охранников в наушниках, ещё одна машина сопровождения. Данте вышел первым, как всегда оценил обстановку коротким, профессиональным взглядом, потом открыл дверь передо мной.

— Не мёрзнешь? — спросил он, заметив, как я поёжилась от утренней прохлады.

— Привыкла, — ответила я. — В Канаде всегда так.

Он хмыкнул, но ничего не сказал. Только накинул мне на плечи своё пальто — жест, от которого у меня перехватило дыхание. Пальто пахло им: табаком, кожей, чем-то горьким и опасным. Но оно было тёплым. И это было важно.

В машине я села у окна, как всегда. Джаспер — на переднем сиденье, Валь за рулём. Данте рядом со мной.

— А теперь куда? — спросила я, глядя на проплывающие за стеклом улицы. Узнаваемые. Родные. Вот то здание, где я покупала свой первый ноутбук. А вот та кофейня, где мы с Кэтрин спорили до хрипоты о книгах.

— Кофе, — коротко ответил Данте. — Как и обещал.

Я повернулась к нему.

— Серьёзно?

— Валь уже позвонил, — он кивнул в сторону водителя. — Твой заказ готов. Заберём по дороге.

— Ты запомнил, что я заказываю?

— «Кофе с пенкой и корицей», — он произнёс это без эмоций, как доклад. — И никакого сахара.

Я смотрела на него и не верила. Данте Лоренцо, глава мафиозного клана, человек, который убивал людей голыми руками, запомнил, как я пью кофе. По одной случайно оброненной фразе в самолёте.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он кивнул и снова уткнулся в телефон.

Через десять минут Валь остановился у знакомого фасада. Моя кофейня. Та самая. С выцветшей вывеской и вечно запотевшими окнами. Внутри горел тёплый свет, и я почти видела себя прежнюю — сидящую за угловым столиком с ноутбуком и чашкой кофе.

Валь вышел, через пару минут вернулся с высоким стаканом. Протянул мне.

— С корицей и пенкой, — сказал он. — Точно, как вы любите.

Я взяла стакан обеими руками, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. Отпила маленький глоток.

Это был самый вкусный кофе в моей жизни.

Не потому, что бариста приготовил его особенно хорошо. А потому, что он был из моего города. Из моей прошлой жизни. Из меня настоящей — той, которую я почти забыла.

— Спасибо, — повторила я, теперь уже глядя на Дайте.

Он смотрел на меня. И я впервые заметила в его глазах что-то, кроме холода.

— Кофе — это ещё не всё, — сказал он. — Я обещал тебе семью. Джаспер уже связался с твоим отцом. Они ждут нас.

Я чуть не выронила стакан.

— Сегодня?

— Через час, — он поправил манжет рубашки. — Я знаю, что говорил «не сейчас». Но ты права. Ты слишком долго ждала.

У меня задрожали руки.

— Данте...

— Не благодари, — перебил он. — Это не подарок. Это — необходимость. Ты должна помнить, ради кого всё это. Ради кого ты здесь. Иначе сломаешься.

Я не знала, что ответить. В горле стоял ком.

— А ты? — спросила я наконец. — Ты поедешь со мной?

— Нет, — он покачал головой. — У меня встреча. Но Валь и Джаспер будут с тобой. И охрана снаружи.

— Я хочу, чтобы ты поехал.

Он удивлённо поднял бровь — первый раз за всё время я видела на его лице что-то, похожее на искреннее удивление.

— Зачем я тебе там?

— Чтобы они видели, — ответила я честно. — Что я не одна. Что у меня есть ты.

Данте молчал несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Джаспера, на Валя, потом снова на меня.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я перенесу встречу.

Он сделал это. Для меня. Человек, для которого время — деньги. Для которого каждая минута расписана. Он перенёс встречу. Ради того, чтобы поехать со мной к моей семье.

Я отпила ещё глоток кофе. Он был уже не таким горячим, но всё ещё вкусным.

Машина тронулась.

Мы ехали к моим родителям.

Я смотрела в окно на знакомые улицы, на дома, на деревья, и чувствовала, как внутри оживает что-то, что я считала умершим. Надежда. Не на спасение, не на побег — на то, что, может быть, я смогу жить в этой новой жизни. Не просто выживать. А жить.

— Данте, — позвала я, уже въезжая в знакомый район.

— Ммм?

— Можно я обниму тебя, когда мы приедем? При них. При всех.

Он повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым.

— Зачем?

— Чтобы они знали, — повторила я. — Что я выбрала тебя. Даже если это был не мой выбор изначально. Теперь — мой.

Данте смотрел на меня долго. Очень долго.

— Обнимай, — сказал он наконец. — Я не против.

И отвернулся к окну.

Но я заметила, как его пальцы — те самые, что сжимали оружие, те самые, что были в крови — сжались в кулак, а потом медленно разжались.

Он волновался.

Данте Лоренцо волновался перед встречей с моей семьёй.

Я допила кофе, поставила стакан в подстаканник и положила руку на сиденье между нами — совсем близко к его руке.

Он не убрал свою.

И это было больше, чем любое признание.

Машина свернула за угол.

Показался дом.

Мой дом.

Я ехала домой.